В детстве по утрам под окнами нас будил огромный серый гусь по кличке Гоготун. Изогнув шею, он победно кричал в весеннее небо: «Го-го-го!», что означало: «Спите, засони? А уж солнышко встало, над лесом поднялось».

Мы с сестрой, едва продрав глаза, выскакивали во двор и первым делом угощали гуся корочками хлеба или горстью зерна. Гоготун-Гоша деликатно брал с ладони корочку и осторожно опускал на землю. Или, склевав несколько зернышек, тут же скликал свое пернатое семейство на пир.

После угощения гусь милостиво разрешал погладить свое великолепное оперение, сверкающее на солнце жемчужно-серым перламутром, позволял даже запустить ладони в нежнейший гусиный пух, приговаривая негромко «го-го».

Во дворе прогуливался красавец петух Петька с пунцово-алым гребнем, как будто облитый горячим золотом. Однажды нам вздумалось проверить, поделится ли Петька угощением с подопечными ему курочками. Или гусь один у нас такой заботливый? Петька быстро склевал зерно, не помышляя ни о каких курочках, клюнул в лоб зазевавшегося рыжего кота Тимофея, после чего захлопал крыльями и заорал что есть мочи: «Кукареку!».

А Гоготун вел свое семейство на речку, серебрившуюся в долине за старой почерневшей банькой. Целыми днями гуси плескались в воде или отдыхали на лужку. Но иногда они на речке собирались в стаю, с громким криком хлопали крыльями и… улетали на Заречье - долинные луга с сочной травой, там, где речка делилась на несколько рукавов.

Нас с сестрой разбирало любопытство: как же поднимается в воздух наш огромный Гоготун? Несколько раз пытались его «взвесить», взяв на руки. Гусю это не нравилось. Он что-то клокотал, даже шипел, выгнув шею. Приземлившись на свои широкие, как лапти, лапы, встряхивался, с укоризной приговаривая: что это, мол, еще за баловство!

Как-то утром мы заметили, что угол веранды отгорожен ситцевой занавеской, и тут же просунули свои любопытные физиономии за выцветший ситец. За занавеской на гнезде, сооруженном из старой корзины, сидела белая гусыня. Мама вменила нам в обязанность кормить Гусю, менять воду для питья и «не беспокоить птицу». Последние слова она повторила дважды. Недавно нам сильно от мамы досталось, когда мы вздумали петуха Петьку научить плавать в кадке с дождевой водой. Мамины причитания сводились к тому, что мы гораздо хуже мальчишек и она уже не знает, что с нами делать.

Ухаживать за Гусей было в радость. Особенно когда приходил Гоготун. Он проведывал свою благоверную утром и вечером. Оживленный гусиный разговор был слышен, наверное, даже на улице. Сначала гусь рассказывал своей любимой новости, потом его голос становился все тише и интимнее. Мы готовы были поклясться, что Гоготун заверял свою половину в неизменности своей привязанности, готовности разделить с ней все заботы. Гуся нежно что-то отвечала ему, даже мягко пощипывала клювом пух на его длинной шее.

Однажды мама-учительница торопилась на уроки и прогнала Гоготуна с веранды раньше времени, чтобы не оставлять открытой дверь. Гусь, только начавший оживленную беседу с благоверной, долго не хотел уходить. «Ну иди, Гоша, иди же!» - уговаривала его мама. Пришлось в конце концов веником оттеснить его к двери. Оказавшись на дворе, гусь прогоготал в пространство свое возмущение, дескать, на глазах разрушают семью. Его внимательно выслушал стоявший на одной ноге петух Петька, слегка наклонив алый гребешок. Гоготун затаил обиду. А через несколько дней бесшумно подкрался к маме и как ущипнет ее за ногу мощным клювом!

Когда вылупились гусята, похожие на желтые одуванчики, Гусю с пуховичками переселили в летнюю кухню. Мы принесли ужин увеличившемуся семейству и раскрыли рты от удивления. На полу, устеленном сеном, рядом с Гусей восседал Гоша, а из-под его пуховых богатств то и дело выглядывали смешные желтые головки гусят. Остальных спрятала под собой гусыня. Мы побежали за мамой. Мама пришла, улыбнулась: «Ну и что тут такого? Гусь просто хороший семьянин». Мы с сестрой переглянулись, прыснули от смеха из-за старорежимного слова «семьянин».

В нашем лесном поселке уже зеленело лето. Звонкое, солнечное. Утром нас как ветром сдувало из дома. Чтобы повсюду успеть, мы с сестрой не ходили, а бегали. Никакая обувь не могла выдержать наших путешествий в лес, на речку или водопад, кроме кед. Своего любимца Гошу стали видеть реже. Он же уводил пернатое семейство все ниже по речке, к зареченским лугам.

Дома Гоготун иногда напоминал о себе. Осторожно хватал клювом за подол сарафана, потом с укоризной говорил «го-го», что, дескать, его совсем забыли. Мы каялись, тут же обнимали гуся за шею, гладили по широкой спине, отливавшей перламутром, и приносили угощение. И снова ударялись в бега, надолго застревая у старого деревянного моста с обвалившимися перилами. От каждого шага он скрипел и стонал. Но у моста темнела речная заводь, в которую можно было нырять и, раскрыв глаза в зеленоватой толще воды, рассматривать речное дно с мелкой галькой. Вечером, набегавшись, старались не заснуть за ужином. Вот тут-то мама и сказала нам, что отныне будем смотреть за гусями, наведываться к ним на луга по несколько раз в день. Потому что в поселок повадился лис, уже немало кур у людей передавил.

Теперь по дороге на пляж мы проведывали гусей, которые плескались у берега, густо заросшего осокой. Однако Гоготун не терял бдительности. Склонив голову набок, он то и дело поглядывал в безоблачное небо оранжевым с черным ободком глазом - не летит ли коршун.

…В тот день мы с посиневшими от купания губами отогревались на берегу, заполненном поселковой ребятней всех возрастов, когда подъехал на велосипеде десятиклассник Володя, мамин ученик, и быстро выпалил: «Где Вера Петровна?» - «Она в город уехала», - дружно ответили мы, ожидая, что он скажет дальше. «Вашего гуся лис загрыз. Я ехал мимо, когда они дрались. Я отбил, но уже поздно…» - голос у Володи был немного виноватый. Мы тут же вскочили и рванули с берега так, что Володя лишь успел крикнуть вслед: «Давайте подвезу!» Бежать по проселочной дороге было легко, только сухая горячая пыль разлеталась из-под наших ног. Так и прибежали на луга, где тревожно галдели гуси, сбившись в кучу. Гоша лежал на луговой траве неподвижно, с каплями крови на шее, с клочьями вырванного пуха. Гуся пыталась поднять клювом его неподвижную голову с закрытыми глазами, сопровождая судорожные попытки клокочущими звуками, похожими на плач. Оцепенение наше прошло. Я вспомнила, что в руке у меня зажата накидка, которую мы расстилали на берегу. Гуся осторожно положили на нее и вдвоем понесли домой. За нами вперевалочку двинулось гусиное стадо. Дома бросились спасать нашего Гоготуна, обрабатывать раны, отпаивать водой. Он еще раз приоткрыл глаза и пытался, вероятно, произнести свое привычное «го-го». К вечеру умер. Вечером приехала мама. Встретили ее слезами. «Проворонили Гошу!» - сурово сказала она. Мы заревели в два голоса. Мама смягчилась, обняла нас и стала успокаивать: вот подрастет молодняк, и будет еще один пернатый друг. «Такого не бу-у-дет!» - заголосили мы еще сильнее.

Гошу закопали в саду. Белая гусыня долго искала его, заглядывала во все углы и кричала, кричала. Ходила за нами, жалобно просила нас отдать Гошу. Видно, решила, что мы его спрятали. А потом в изнеможении легла на землю и спрятала голову под крыло.

Через много-много лет на таежном озере в Западной Сибири я услышала голос дикого гуся, призывающего кого-то в пространстве, и встрепенулась. На мгновение показалось, что это наш серый Гоготун прямо из детства подает свой клич. И так отрадно было услышать таежного гуся, как голос старого друга.

Виктория НЕКРАСОВА