В православной церкви Вера окрестилась на гребне волны всеобщего «прозрения» постсоветских атеистов. Она стала носить на груди алюминиевый крестик на веревочке, употреблять такие несвойственные ей ранее словосочетания, как «владыко вседержитель», «царь небесный», «божье царство», «пресвятая дева Мария - заступница наша» и так далее. Стала ходить на службу в церковь. Но до конца не выстаивала - спина болит и ноги ноют. Возраст уже не комсомольский, за сорок перевалило. А главное, привычки нет, да и смысла происходящих служб не понимала. Лишь душой к чему-то, обещающему теплое, хорошее, сокровенное, тянулась. Вот и тыкалась, как слепой котенок в поисках теплого живота матери, около которого - высшая точка покоя и полнейшей защищенности.

Наверно, человеку надо время от времени ощущать этот покой. Чтобы жизнь гармоничней выстраивалась. Только где его искать, как к нему прийти?

Потом в городе пустила ростки пришедшая с Запада, а точнее из Германии, Новоапостольская церковь. Там тоже крестили. Но предупреждали, тому, кто уже прошел этот обряд в любой другой христианской церкви, повторно креститься нельзя. Ходить, мол, к нам можно, таинство вашего крещения остается в силе.

Только она упрямо встала в шеренгу готовящихся стать новообращенными. А на недоуменное подругино: «Верка, куда ты, ведь и так уже крестик носишь» - лишь нервно дернула плечом, сбрасывая пытающуюся удержать ее руку. Она истово хотела начать свою духовную жизнь с чистого листа, хотя старая жизнь ничем таким омрачена не была. Новоапостольская кирха ей нравилась. Там не очень утомляли молитвами, читали доходчивые проповеди. Хотя и в православной церкви, если бы отстаивала службу до конца, слышала бы также идущее от сердца слово священника, призывающее к праведной жизни.

А еще там давали гуманитарную помощь. Что тоже, несомненно, привлекало паству. Может, поэтому Вера и ринулась жить «с нового листа», чтобы убедить себя: не из-за кулька с гречкой и бутылки подсолнечного масла обратилась она к Богу через рупор новых апостолов.

Но постепенно ее интерес к новой церкви умерился. Она даже стала снова заходить в православный храм: свечку там поставить, записочку написать. При этом экуменически поясняла своей подруге Светке, что Бог - один, и какая разница, в каком храме ему молиться.

О своем экуменизме она, правда, даже не догадывалась. Просто плыла по воле волн, и однажды прибило ее к баптистам. Это случилось, когда умер ее муж. Который не ходил на проповеди, не слушал о вреде пьянства и битья жен, а потому попивавший и нашу верующую Веру побивавший. После его смерти Вера с христианской кротостью ему все простила, и постепенно в ее воспоминаниях в образе забулдыги Петровича стали прорезаться черты святого. Хоть канонизируй.

Когда мужа не стало, она оказалась совсем одна. Сын еще раньше покинул дом, после армии остался жить там, где служил, женившись на местной. Неприкаянно ходила она по улицам, кормила бездомных кошек и собак, тут ее баптисты и прибрали. Она так обрадовалась их доброму слову, их заботе, их вниманию именно к ее особе. Ходила на службы и рассказывала Светке, как там все уютно, по-домашнему. И сам Господь Бог, кажется, сидит рядышком, по головке гладит. Утешает. Но и тесный мирок баптистов вскоре ей надоел. Особенно стало раздражать их настойчивое зазывание к себе. Поэтому наведываться к ним стала совсем редко. При этом по-прежнему заглядывала в православный храм. Не забывала, впрочем, и «кирху». Сама так называла новоапостольскую церковь, помня о ее происхождении.

Светка на нее уже давно рукой махнула, обозвав Верку советским словом «многостаночница». Впрочем, какая «Светка»? Какая «Верка»? Подругам - годы-то как летят - уже за 60 перевалило, они давно называют друг друга Ивановной да Захаровной. Они по-прежнему дружат, с первого класса ведь знакомы. Обе вдовые, у обеих дети давно разлетелись из родительского гнезда, изредка подбрасывая бабкам внуков понянчиться. Из-за внуков нет-нет и встречаются то в кукольном театре, то на городской площади на каком-нибудь празднике.

Есть еще одно, сближающее их увлечение, - баня. Уважают парную с веником. А вот духовная жизнь по разным дорогам пошла. Светка, то бишь Светлана Ивановна, то на всенощной отстоит, то на заутреннюю сбегает. А Вера Захаровна, отложив лупу в сторону, с помощью которой изучает набранную убористым шрифтом Библию, трет усталые глаза и восторженно говорит своей подруге, забежавшей к ней после исповеди и причастия:

- Какой умный все же Иегова, как он ловко весь этот мир сотворил.

Да, нетрудно догадаться, что наша верующая Вера уже успела влиться в ряды иеговистов. Только, как всегда, одной ногой с ними, а другой... куда завернет - к православным ли, новоапостольцам, баптистам.

Можно, конечно, иронизировать по этому поводу, кривить со товарищи губы в улыбке: мы-то, мол, не лыком шиты, мы-то выбираем что-нибудь одно: кто в баптисты, кто в буддисты, а подавляющее число все же православные.

Ну так вот, читаю я, православная, недавно одну книгу как раз про православные обряды. И там, где речь идет о крестиках, автор обращает внимание на изображение фигуры Христа на кресте. «Однако необходимо учитывать, - говорит он, - что на православном распятии ступни ног располагаются рядом друг с другом ровно, тогда как на католическом распятии они располагаются одна на другой». То есть ноги Спасителя на католическом кресте изображены пригвожденными одним гвоздем, одна на другую; на православном кресте - двумя гвоздями, нашла я такое подтверждение и в Интернете.

Я тут же сунула руку за пазуху, извлекла свой крестик, купленный под Новый год в Ледовом дворце на ярмарке в церковной лавке от какого-то, как мне помнится, православного храма Северо-Запада России, и убедилась, что целый год хожу с католическим крестом.

Так что, как говорится, не судите, да не судимы будете.

Галина Дворецкая