К британскому натуралисту и путешественнику Чарлзу Дарвину у многих из нас отношение сложное. Одни, вертясь перед зеркалом, решительно не хотят записывать себе хотя бы даже и в дальнюю родню какую-нибудь мартышку. А ведь именно старине Чарли чаще всего приписывают знаменитый тезис о том, что человек произошел от обезьяны. Другие, глядя на творящиеся в мире страсти-мордасти, не готовы признать развитие как таковое. Мол, как был человек зверем, так им и остался. Ну, может, даже капельку еще озверел.

В общем, эволюция - дело сложное. И неспешное. На протяжении краткой человеческой жизни наблюдать ее невозможно. По крайнее мере, на людях. Но вот у собак, где одно поколение сменяет другое года через полтора-два, эволюция по скорости напоминает революцию. И адаптивные возможности братьев наших меньших просто поражают. Наблюдая за ними на протяжении последних сорока лет, я не могу не воскликнуть: «Чарли, ты был прав! Они эволюционируют!» Смех смехом, но судите сами.

Я помню своего первого питомца. Когда тойтерьеру Дику было года два, мы переехали из «хрущевки» в, как тогда принято было говорить, дом улучшенной планировки. И я прекрасно помню, как бедный пес всякий раз трясся осиновым листом, заходя в лифт. Его приходилось брать на руки. Когда адская машина приходила в движение, пес выкатывал и без того выпуклые глаза и вцеплялся в хозяина своими коготками мертвой хваткой.

Мой нынешний «меньший брат» закатывает глаза совсем по другому поводу. Заставить ньюфа идти по лестнице ничуть не проще, чем Дика зайти в лифт. Любая остановка подъемника по причине поломки превращается в сущую пытку. Собаку приходится долго убеждать пойти пешком по лестнице.

- Не думаю, что он сломан, - упрямо мотает головой ньюф. - Не может этого быть.

Но даже когда путем убеждения поводком по одному лохматому месту вам все-таки удается направить собаку вверх по лестнице, Тор Львович на каждом этаже подбегает к двери лифта, садится и только что не пожимает плечами:

- Ну, батя, ну фигли ноги-то топтать, а? Лифт же есть. Не в каменном веке живем! Где это видано, чтобы собаки на шестой этаж пешком лазили?

Бог с ним, с лифтом. Французский бульдог знакомых, не в бровь, а в глаз названный Делоном, наотрез отказывается выходить на улицу неодетым. В прямом смысле. Речь не об ошейнике и поводке, а об утепленном комбезе.

- Не холодно на улице! - увещевает хозяйка набычившегося возле уличной двери пса. - Иди, каким родился.

- Ты-то, старушка, сама почему-то не ходишь в чем мать родила? - закатывает глаза бульдожик.

- Француз! - констатирует хозяйка и со вздохом идет за комбезом.

Но вернемся от французика к Тору Львовичу. Это первый из моих ньюфов, который предпочитает есть ложкой. Не подумайте, никакого антропоморфизма. Никаких переносных смыслов. Сам ложку Львович, конечно, держать не умеет. Пока. Но предпочитает, чтобы замешанный с ряженкой обезжиренный творожок ему подавали именно в ней.

- Давай, Торушка, за папу, - приговариваю я, зачерпывая творог ложкой и направляя его псу в рот. - Давай, Торушка, за маму.

Ньюф с готовностью округляет губки, как будто хочет сказать «о», и снисходительно принимает ложку. Из его пасти она возвращается чистенькой, словно тщательно вымытой. Кормление с ложечки собаке явно нравится. Такое ощущение, что через пару поколений ньюфы начнут есть мясо ножом и вилкой. По крайней мере, способы доведения до человека своих требований меняются у них прямо на глазах.

Отсутствие в миске воды мой предыдущий ньюф выражал традиционной беготней от этой самой миски ко мне и обратно. Нынешний откровенно давит интеллектом. Он приходит в комнату, садится перед хозяевами и многозначительно сглатывает слюну. Того и гляди в следующий раз просто подойдет и скажет: «Воды!»

Общение с человеком явно идет собакам в зачет. Правда, перенимают они не всегда что-то хорошее. Уже у двух своих ньюфов я замечаю все нарастающую привычку в качестве последнего аргумента предъявлять оппоненту не клыки, а кулаки. Во время споров с собаками рот пса настолько занят изрыганием всевозможных проклятий, что использовать его в качестве оружия не представляется возможным. Фактически это будет означать проигрыш в информационной войне.

Поэтому, не переставая высказываться в адрес оппонента, ньюф заносит переднюю лапу (причем один был левшой, другой - правшой), старательно сжимает пальчики в кулак и этим самым кулаком со всей силы прикладывается по спине второй стороны конфликта. Ожидая подобного разве что от человека, но никак не от соплеменника, вторая сторона с возмущенным визгом покидает поле брани. Точнее сказать - поле перебранки.

Но и это еще не все. Ни один из моих ньюфов, кроме нынешнего, никогда не спал на спине. Нет, собака, конечно, могла развернуться, показать живот, подставив его для чески. Но чтобы шестидесятикилограммовый ньюф, отходя ко сну, всякий раз с удовольствием разваливался на спине, запрокинув голову, да еще и прикрывшись передней лапой от света люстры (не собаки пока еще решают, когда в доме гасить свет), - такого не было никогда.

- Тебе чего, свет мешает? У тебя же веки на меху! - ругаюсь я.

Но ньюф не обращает на меня никакого внимания. Засыпая, он начинает мирно храпеть, напоминая задремавшую на пляже полной комплекции тетушку еще советских, додепиляционных времен.

Я уж молчу о том, что ньюфаундленд (в России эту породу еще называют водолазом!) Тор Львович терпеть не может открытых водоемов. Но при этом обожает купаться дома в ванне. Если в кране открываешь воду, собака уже молотит лапой в дверь:

- Папенька, папенька, даешь баньку!

В общем, вперед и семимильными шагами. Да здравствует эволюция. Не удивлюсь, если очередной Бетховен действительно окажется сенбернаром. И королем вальса лет эдак через сколько-то будет объявлен какой-нибудь африканский страус. А следующее «Собачье сердце» станет уже не сатирическим памфлетом, а вполне серьезным любовным романом экзальтированной восточносибирской лайки.

Тем более я не исключаю, что Пикассо будущего будет в прямом смысле рисовать, как курица лапой. Хотел сказать: поживем - увидим. Но понял, что перспективы эти все же не столь близкие. Ладно, кто-нибудь, наверное, увидит. Или нет?

Игорь КУРСАКОВ