В одном из предыдущих номеров "Вестник" опубликовал заметки мурманского прозаика Бориса Блинова о недавно увидевшей свет книге Михаила Каргина "Рассказы и воспоминания рыбака". Напомним: автор ее прошел путь от штурмана рыболовецкого судна до руководителя рыбной промышленности Северного бассейна - в 1979-1988 годах он являлся начальником ВРПО "Севрыба", на которое замыкались все отраслевые предприятия Мурманской и Архангельской областей, а также Карелии. Предлагаем читателям фрагмент из его воспоминаний. Описываемые в нем события происходят в начале шестидесятых.

Пришли к Фарерским островам, стали на якорь, около нас организовалась очередь СРТ, ведь мы привезли экипажам новогодние подарки, правда, с солидным опозданием. Быстро сбросили кранцы на воду, и суда стали подходить к борту.

Теперь основная нагрузка легла на нашего начпрода Алексея Воронова. К вечеру я заметил, что начпрод навеселе, на второй день повторилось то же самое. Утром пригласил его к себе, состоялся довольно неприятный разговор, но в конце его Воронов пообещал, что спиртным больше не будет увлекаться.

Суть дела заключалась не только в выпивках начпрода, а в том, что для каждого экипажа СРТ были присланы деликатесные продукты и спиртное, капитаны судов об этом знали, и я беспокоился о том, чтобы всем хватило, в противном случае скандал был бы неминуем. Стоит ли в таком случае доверять это дело нетрезвому начпроду?

Как опытные плавбазовцы, мы посоветовались с комиссаром Градусовым и решили: если Воронов сегодня к вечеру будет опять веселым, забрать у него ключи и самим закончить выдачу новогодних подарков. К сожалению, вечером начпрод был опять под хмельком. Когда я пришел к нему в каюту за ключами, он встретил меня враждебно, обозвал молокососом, сказал, что я не доверяю советскому офицеру-фронтовику. Когда я уже уходил из его каюты, он раздраженно крикнул мне вслед: "Так вы, молодые негодники, носите нас на руках?"

С Градусовым мы закончили раздачу новогодних даров, нескольких бутылок не хватило, но мы дополнили за счет своих запасов и так вышли из положения. А последняя фраза, брошенная мне вслед Вороновым, время от времени вертелась у меня в голове. Не мог же он сказать это просто так! И я решил найти путь, чтобы завоевать его доверие и выяснить, что он за человек.

Как только мы раздали спиртное, я вернул ключи Воронову, он был доволен, что никаких оргвыводов не последовало, мы спокойно с ним поговорили, и с этого разговора началось наше постепенное сближение. К концу рейса наши отношения стали вполне доверительными, и не проходило дня, чтобы мы с ним не встречались.

Передо мной раскрывался добрый, бесхитростный русский человек, начавший войну еще в 1939 году и закончивший ее в 45-м в Вене. Что он перевидал, что он пережил в своей трудной, а подчас и трагической жизни! Как сейчас вижу его перед собой: выше среднего роста, полноватый и немного сутулый, обычное русское лицо, которое оживляют большие серые глаза и какая-то застенчивая улыбка, а на голове густые, совершенно белые, в крупных кольцах волосы. Родился он в 1917 году, а в 39-м закончил РАУ - Ростовское артиллерийское училище и стал противотанкистом.

Он со смехом вспоминал посещение летнего лагеря маршалом Куликом, тогдашним главным артиллерийским начальником. При этом вспоминал известное высказывание В. И. Ленина, что массы нужно учить на их собственном опыте. Летний лагерь располагался рядом с небольшим лесочком. Маршал мимоходом заметил, что курсанты частенько бегают в этот лесок. Тут же объявили построение рядом с лесом, потом приказали по-пластунски проползти через этот лесок и, конечно, проползли. Так "массы учились на собственном опыте"

После училища началась служба в артиллерийском полку. Участвовал еще в войне с Финляндией, с немецкими танками вступил в бой двадцать второго июня 41-го года, при отступлении три раза был в окружении. В июле 41-го на нескошенном ржаном поле за ним гонялся немецкий истребитель, но спасла глубокая борозда. Летом 42-го стоял в обороне на Дону в районе станицы Еланской, оттуда начался победный путь, а финишем была Вена. Лично подбил три "тигра", сколько еще пришлось наломать металлолома, не считал. Войну закончил майором - заместителем командира артиллерийского полка.

В ходе разговоров коснулись и его пристрастия к спиртному. Он объяснил, что многие фронтовики неравнодушны к спиртному, и тут нет ничего удивительного. Лично он стал выпивать в 39-м году, потом на Финской продолжил - так сказать, фронтовые 100 грамм. В Великую Отечественную, когда отступали, пили свои 100 граммов и те, что предназначались погибшим, так поминали своих товарищей. А когда стали наступать, то пили свою и прихватывали трофейную, чем быстрее наступали, тем больше доставалось. Потом, после всех пережитых смертей, нечеловеческого напряжения в боевых условиях, всех тягот, перенесенных на войне, как отвыкнуть? Спиртное стало неотъемлемой частью жизни.

- Да ведь и после войны жизнь нас ломала, - продолжил он. - Помнишь, со злости тебе крикнул: "Так вы нас на руках носите!?" А ведь действительно, подошли мы к Днепру, выступает перед нами помполит и говорит: "Вперед, за Днепр! Тех, кто окажется там, потомки будут носить на руках!" Но за Днепром был Днестр, потом Дунай и т. д. Так что, если следовать этому призыву, то я до сих пор должен жить, не касаясь земли. А ты недавно меня гонял за какую-то рюмку водки! А ты знаешь, - продолжал он, - если бы не произошел крутой перелом в 1947 году, то я сейчас наверняка был бы уже генералом! Осенью 1945 года меня направили учиться в Артиллерийскую академию, а в 47-м вышел приказ: всех офицеров, бывших во время войны в окружении, демобилизовать, и - прощай, академия. Что делать? Ведь, кроме как стрелять по танкам, я больше в жизни ничего делать не умею.

Помыкавшись по стране, он осел в "Мурмансельди" и ходил на ее судах к тому времени уже девять лет.

Наши беседы касались разных тем, но я замечал, что ему очень интересно вести разговор о том, как пришлось воевать. Рассказывая, обычно оживлялся, начинал жестикулировать, глаза загорались молодым блеском, словно он вновь был там и вновь переживал напряжение тех, уже сравнительно давно отгремевших боев. И заканчивая очередной рассказ, часто говорил так:

- А вот теперь я сижу здесь, на "Воркуте", и почему-то исповедуюсь перед этим мальчишкой-старпомом, который годится мне в сыновья... Хотя ты тоже хорош жук, назвал меня фронтовиком в обозе третьего разряда!

Было такое дело, не очень-то я верил в его геройские подвиги...

Наступило 23 февраля, я согласовал с капитаном и написал праздничный приказ, где поощрялись фронтовики. Подписывая приказ, капитан Федоров высказал сомнение относительно поощрения Воронова, но я его попросил, и он согласился. Вечером мы уединились в каюте шифровальщика, он тоже был фронтовик и служил в одной из бригад Тацинского танкового корпуса генерала Баданова помполитом танковой роты. Там мы выпили по рюмке, и я оставил их "вспоминать минувшие дни".

В начале марта пришли в порт. Как-то под вечер в каюту зашел Воронов, в седой каракулевой шапке-ушанке, неизменном синем китайском макинтоше, как всегда, чисто выбрит, в руках держал старенький потертый портфель. Я, ничего не подозревая, предложил ему сесть и спросил относительно заявок, о времени погрузки продуктов, чтобы предусмотреть людей в помощь. Он быстро ответил на мои вопросы, но сказал, что сегодня он пришел не за тем. При этом открыл портфель, достал довольно большую прямоугольную деревянную коробку и высыпал передо мной груду наград. Для меня это было полной неожиданностью.

На столе лежали все те 9 орденов, о которых мне рассказывал Воронов, и куча медалей. По три ордена Красного Знамени и Красной Звезды, Александра Невского, за двух "тигров" и спасение командира, два - Великой Отечественной.

- А чтобы ты меня больше не обзывал фронтовиком обоза третьего разряда, на тебе мои орденские книжки, - и достал резинкой скрепленную стопочку.

Я был повержен и запомнил этот предметный урок на всю жизнь. Пока он укладывал свои высокие награды в портфель, я его спросил, когда он их надевал последний раз и почему не носит, как многие, орденские планки. Он сказал:

- Последний раз надевал награды вместе со своим парадным кителем в День Победы перед демобилизацией. "На гражданке" не надевал ни разу. А планки не ношу потому, что это награды мои, они касаются только меня, а я, как ты, наверное, заметил, не люблю выхваляться. И воевали мы не за награды, а чтобы вы с матерями живыми остались.

...С Вороновым мы еще плавали несколько рейсов и расстались, когда я ушел в отпуск. После отпуска собирались еще поплавать, но не довелось: за два месяца до двадцатилетия Победы он скончался от сердечного приступа.

Уже скоро будем праздновать шестидесятилетие Победы, но до сих пор слышишь по телевидению, как правительство все еще собирается воздать должное фронтовикам. Слушаешь эти формальные речи, и начинает ныть сердце от сознания того, что до сих пор "носить на руках" понимается у нас в верхах безжалостно и прямолинейно: этих оставшихся вороновых поскорее отнести на руках в последний путь.

Михаил КАРГИН