Адмирал Головко был талантливым моряком, яркой и крупной личностью. Свою карьеру он начал в краснофлотском кубрике. Войну узнал раньше многих: в Испании воевал советником командира военно-морской базы. Служил на Балтике, Черном море, Каспии, Тихом океане, Амуре. Закончил военно-морскую академию. И преподавал, и флотилиями командовал.

И вот 34-летнего офицера в июле 1940 года назначили командовать Северным флотом. При назначении Сталин, в частности, сказал: "Там сейчас нет порядка и дисциплины, комфлот лишь спорит с рыбниками, а дело стоит. Между тем, театр большой важности, очень сложный, открытый, по-настоящему океанский театр, не в пример Балтике и Черному морю. И не надо забывать, что во время первой мировой войны связь между западными государствами и Россией была более обеспеченной по северному направлению, нежели через балтийские порты..."

Правда, надо заметить, несмотря на эти слова, внимание центра к флоту Севера долго было недостаточным. Вот почему накануне войны из-за нехватки баз Заполярье не могло принять немало построенных для него кораблей. А в Ленинграде в войну эсминцы, подводные лодки и катера вынужденно бездействовали.

К 27 июня 1941 года в Кольском заливе скопилось около 150 транспортов, траулеров, мотоботов. Авиация немцев становилась все активнее. Держать суда под Мурманском было опасно. Командование приняло решение: вывести их в Белое море. Но как это сделать? Миноносцев мало, охранять на переходе нечем. А главное - не хватало топлива. Позднее Головко написал:

"С фронтов поступали плохие вести. Болело сердце за города наши, за нашу землю. Как сложится у нас на Севере обстановка, сказать было еще трудно. Мы должны были беречь имеющуюся нефть до более тяжелого положения, которое могло сложиться. Фашисты с наступлением на суше затягивали. Но я боялся, что они готовят десант. Вот для отражения врага и нужно было беречь топливо. Но держать суда под ударом тоже нельзя. Что же делать? Еще до войны знали, что фашисты действуют довольно шаблонно. Это заметили и мы уже в первые дни боев".

Головко предположил: гитлеровцы и мысли не допустят, что противник отправит без конвоя такое большое количество судов. И адмирал приказал идти транспортам, траулерами и мотоботам поодиночке. Без прикрытия. Внимание немцев отвлекалось налетами нашей авиации на аэродромы Киркенеса, Петсамо и другие. Нам помогала погода: низкая облачность, полосы тумана в первый день перехода. В итоге все суда благополучно пришли в Белое море, затем ошвартовались в Архангельске.

Адмиралу не раз приходилось принимать нестандартные решения, идти наперекор сложившимся правилам и даже прямым установкам. Его самостоятельность ярко проявилась еще за несколько дней до начала войны. После наглого пролета немецких самолетов над главной базой флота, Полярным, он, понимая к чему идет дело, отдал приказ впредь сбивать их. Хотя ведь всем военным было строго-настрого указано: не провоцировать немцев, у нас пакт о ненападении...

Но не обо всех "нестандартных" ситуациях в его военной биографии широко известно.

Когда корреспондент "Известий" Вениамин Каверин услышал в военную пору в Заполярье, что там заключенным давали в руки оружие, не поверил. Однако через полтора десятка лет после Победы написал об этом повесть "Семь пар нечистых", хотя и считал сюжет нереалистичным. Писатель рассказывал:

"... я обратился к моему хорошему знакомому, бывшему командующему Северным флотом адмиралу А. Головко, спросил его: "Арсений Григорьевич, может быть так, чтобы заключенные были освобождены армией и помогали обороняться, а потом составили отряд под командованием одного из "бандитов", который впоследствии получил звание Героя Советского Союза?" Он ответил: "Я вынужден был брать неэтапированных арестантов. Вооружал их и бросал в бой. Вы спокойно можете об этом писать".

Рукопись повести Каверин отнес прочитать адмиралу - и Арсений Григорьевич написал на полях фамилии прототипов.

Была и такая ситуация, которая никак не вписывалась в тогдашние рамки. В Заполярье хорошо известно имя разведчика-североморца Виктора Леонова. Хотите верьте - хотите нет, но как только Леонов стал командиром отряда, он собрал известных ему осведомителей особого отдела и сказал: "Пишите что угодно, придумывайте любую болезнь, но чтобы вас в отряде не было!" О том, что младший лейтенант Леонов освободился от лишних "писателей" да еще и приказал не пускать в отряд уполномоченного особого отдела, узнал член военного совета Александр Николаев. Пожалел командира: "Посадят тебя..." Не посадили. Будущий дважды Герой пользовался сильной поддержкой Арсения Григорьевича. Ему, надо думать, импонировало мнение Леонова: если особист хочет проверить разведчиков, узнать, кто чего стоит, - пусть сходит с нами на задание, там каждого как на ладони видно.

К слову, среди сотен тысяч североморцев не было ни одного дезертира, ни одного перебежчика. Адмирал Головко не знал ни одного случая, чтобы матросы в минуты смертельной опасности покидали свой корабль или уходили с боевых постов без приказа командира.

- Арсения Григорьевича очень любили. Все - от матроса до адмирала, - сказал мне в беседе знаменитый кинорежиссер Алексей Герман, знавший адмирала и по своим детским впечатлениям, и по рассказам отца - писателя Юрия Германа, с которым в годы войны жил в Полярном, и по воспоминаниям военных моряков.

- Только почему-то Головко не стал Героем Советского Союза.

- А его Сталин не любил. Говорят, что Головко сел бы, если бы Сталин еще несколько лет пожил... Командующий флотом ведь был вынужден постоянно контачить с англичанами, американцами: что-то у них выпрашивать, что-то для них выпрашивать - солярку, например...

Да, контактов было немало. В том числе таких, которые при желании особисты могли "истолковать"... Арсений Головко стремился сохранить свои не такие уж большие силы, а для этого предпринимал меры к тому, чтобы англичане чаще использовали свой мощный флот. А потому и на бывшей яхте Николая Второго их высоких представителей катал, и в адмиральском бассейне командующего они подолгу плескались, и флотский ансамбль песни для них пел...

Для многих офицеров общение с союзниками, даже чисто служебное, закончилось печально.

"Отношения между союзниками по антигитлеровской коалиции не были простыми, - пишет его сын, капитан первого ранга в запасе журналист Михаил Головко. - Обычно на встречах между адмиралами союзных флотов присутствовали как минимум наш офицер-переводчик и кто-то из офицеров британской миссии. Оба они потом отчитывались обо всем происходившем на этих беседах. Наш - перед НКВД, британец - перед своей контрразведкой. Это было обычной практикой, тем более в военное время. Ну а после войны, в 1947 - 49 годах, почти всех наших бывших офицеров связи арестовали и объявили английскими и американскими шпионами".

Очень похоже, что ходил по лезвию ножа и Арсений Григорьевич. К счастью, горькая чаша его миновала. Однако миновал и высший знак воинской доблести - Золотая Звезда. Мы теперь можем только гадать почему, ведь представлялся к нему шесть раз, и орденов у него было, как говорится, немерено. Только орденов Ленина и Красной Звезды - по четыре штуки. Кстати, весной прошлого года тогдашний главком ВМФ заявил, что намерен ходатайствовать о присвоении Головко звания Героя России (посмертно). Но вновь не сложилось. И опять можно только гадать почему...

Впрочем, не ради наград служат такие люди.

Шесть лет он командовал Северным флотом. В работах советского времени не упоминалось, что Головко заплакал, когда 9 мая 45-го произносил в Полярном, главной базе флота, речь перед моряками. Не годилась эта подробность для парадного портрета, как будто командующий должен быть машиной, а не человеком. Североморцы любили как раз человека.

Адмирал Головко, первый заместитель главкома Военно-морского флота Советского Союза, умер рано - он прожил только 55 лет: у него в войну сердце заболело, а после войны на Новой Земле радиации хватил, когда испытывали водородную бомбу. Такая судьба.

Сергей ДОМОРОЩЕНОВ