Может быть, это самое красивое зрелище на свете... Когда самолет пролетает над Терским хребтом, поначалу не понимаешь, что за картина открывается в иллюминаторе... Солнце и золотисто-голубое небо где-то высоко, белая нежная перина внизу - и горы прямо под нами, между небом и снегом. Только присмотревшись, догадываешься: это не снег у подножий охристо-бурых уступов - это слой облаков, скрывающий далекую страну внизу. А перед нами те самые заоблачные вершины, что человеческому глазу обычно не видны. И отсюда, куда подняла горстку людей крылатая машина, эту странную, гортанным языком говорящую землю видят только птицы да Бог.
В грозненском аэропорту привычная южная сутолока и гам. Необычно лишь то, что отчего-то все мужчины вокруг вооружены. Нет, не военные - в гражданской одежде, встречающие-провожающие. Вот только почти у каждого на поясе - "Стечкин" да штук пять магазинов к нему. Через рамку металлоискателя охрана пропускает таких "мирных граждан" беспрепятственно. Разоружаться при входе в здание аэровокзала положено только... сотрудникам милиции - соответствующее объявление висит при входе, и охранники неукоснительно следят за исполнением этого правила.
Впрочем, здесь глаз быстро привыкает к виду вооруженных людей, и когда мы едем по пустынным улицам Грозного, я уже не удивляюсь, что "Стечкин" - вроде модной детали костюма. За всю неделю, проведенную в Чечне, безоружными встретились лишь человек пять гражданских.
Декабрьский Грозный был меньше всего похож на бодро строящийся город из роликов центральных телеканалов. Впрочем, дороги здесь отменные, это правда, мурманским не чета. Просто год-два назад их тут вовсе не было. Остальное же - причудливая смесь восточной роскоши с расейской нищетой. Вот строится самая большая в Европе мечеть, гордость президента Кадырова. Работают в основном... гастарбайтеры из Турции. Что касается местного населения, то процент трудоустроенных здесь самый низкий по России - одна треть. Вот монументальное изваяние - первый президент республики Ахмад Кадыров в полный рост, на высоченном постаменте, у подножия - вечный огонь и почетный караул. Раньше это была Площадь Мужества и вечный огонь горел в память о павших на Великой Отечественной - теперь Площадь Кадырова, в свое время благословившего джихад. Вот золотом сверкает здание пенсионного фонда... Все - новое, свеженькое, только что выстроенное.
Соседствуют с новьем разбитые дома с зияющими ранами от укусов гранатометов. Как держатся эти остовы, непонятно, но сносить их не будут: считают, что дешевле залатать дыры. И мрачные скелеты снаружи просто обшивают пластиком да вставляют стеклопакеты. Сколько простоит жилье после такой "пластической операции", покажет время.
- Нет, у нас и квартиры строятся - много, только медленно как-то... - размышляла в самолете моя случайная спутница, грозненка Луиза. - У нас ведь и очередь на жилье есть. Всем, кто лишился квартир во время двух войн, обещают построить точно такие же, на том же месте... Правда обещают давно, а мы с мужем уже сколько лет на съемной живем. Мы-то в центре жили, наш дом вчистую разрушили. В первую войну он выстоял, да только мародеры все из квартиры вынесли. Так что во вторую решили не уезжать. Сыновей отправили в Дагестан, а сами остались. Ушли в подвал - там весь дом отсиживался. Сточную воду пили, мужчины вместо табака зверобой курили, есть нечего... Знали бы, как страшно будет, уехали бы, бог с ней, с квартирой... Все равно ведь не сберегли. Но тогда, после первой войны, никто не верил, что это повторится. Да что там повторится - страшней будет.
Моей собеседнице повезло: дети в Махачкале переждали бурю, да там и остались - теперь сыновья уже взрослые. Старший - певец, недавно получил от Кадырова звание народного артиста Чечни. Но возвращаться на родину не спешит. В Дагестане спокойней. Туда думают перебраться и родители:
- У них там лучше, - уверена Луиза. - На Новый год едем в Махачкалу. Дети в Грозном хотели отмечать, а я отговорила: страшно. Мало ли что может приключиться...
Луиза замолкает. Она боится встречать праздник дома - нервы сдают. Все вспоминает, как под Новый год в девяносто четвертом на улицах ее города пылали танки, как не утихала стрельба. Они едва смогли выбраться вместе с партией беженцев.
Узнав, что я - журналист, женщина, словно переключившись, начинает эмоционально говорить о нынешних переменах к лучшему: мол, теперь город восстановят, Грозный - мирное место, живи да радуйся. А уж ночная жизнь тут - москвичам на зависть!
- Так что, - спрашиваю, - вечером на улицу можно выходить, не опасно? Тогда погуляю, город посмотрю.
Луиза испуганно качает головой:
- Нет-нет, лучше не надо! Очень опасно. Только если есть охрана...
За час мы успеваем проехать полреспублики, из столицы на запад. Облетевшие тополя вдоль дороги да бескрайние поля вокруг - почти украинское плодородье, щедрая земля. Но заброшенные угодья разрушенных колхозов никому не нужны, на возрождение предприятий нужны деньги, а о фермерстве здесь не слыхали. Для края, почти целиком аграрного, это настоящая трагедия. Из потока денег, льющегося из Москвы, до села не доходит ни капли. А значит, самостоятельно растить хлеб Чечня еще долго не сможет.
В станице Ассиновской, где с октября обосновался мурманский ОМОН, до войны был колхоз-миллионер. В СССР по прибыли занимал второе место, уступал только молдаванам. Работали по полному циклу: сами растили овощи-фрукты, сами обрабатывали, сами консервировали - и поставляли в "закрома родины". Сейчас из десяти тысяч населения официально трудоустроены только две, колхозные поля давно заросли сорняками, а здание консервного завода само развалилось от запустения.
Станицу война, можно сказать, обошла стороной: активные боевые действия тут не велись. Правда, в девяносто пятом рядом разбили лагерь мурманчане - и по радио тут же сообщили о кровопролитных боях за Ассиновскую. Это в ОМОНе до сих пор вспоминают как курьез - в станицу бойцы тогда даже не заходили, прошли стороной на Грозный. Лишь теперь, через двенадцать лет, оказались в приграничном селе.
После благоустроенной и обжитой базы в Ханкале, под Грозным, где наши стояли не один год, ребят ждал невеселый сюрприз. В начале октября их перевели в Ассиновку - в чисто поле.
- Мы когда приехали, обалдели, конечно, - смеется боец Евгений Пронякин, вспоминая, как началась эта, первая в его жизни, чеченская командировка. - Тут же ничего не было, пустырь да стены разрушенного склада. И строить не из чего. Живи как хочешь. Крыши считай нет, звезды над головой - романтика!
- Тут темнеет рано, только выгрузились - уже и ночь, - рассказывает майор Владимир Андрусяк, начальник штаба мурманчан в Ассиновке. - Расставили посты, назначили часовых - остальные в единственном пригодном помещении улеглись в спальных мешках. Ночью дождик пошел - а крыша дырявая. Вот до утра народ койки двигал, чтоб на лицо не капало. Наутро обживаться начали.
По замыслу командования, ребята должны были стать чем-то вроде живого щита, заслона между двумя неспокойными республиками: в пяти километрах от Ассиновки начинается Ингушетия. Пойди оттуда волна мятежа - наши примут ее удар первыми. До них здесь уже четыре года никто из облеченных силой и властью не стоял, местная милиция предпочитает квартировать в соседних Ачхой-Мартане и Серноводске, а не здесь. Тут даже участковые не ночуют. Так что жители, хоть и недолюбливают пришлых, а мурманчанам обрадовались: мол, есть, у кого защиты искать, если что...
Из штаба в благополучной Ханкале картина видится, наверное, менее тревожной, так что о том, чтоб подставить плечо самим омоновцам, никто особенно не задумался.
В полевых условиях осваиваться ОМОНу не впервой, главным для ребят было не быт наладить, а оборону обеспечить. Так что для начала взялись за укрепления. В считанные дни возвели настоящую крепость. Высокий забор, прожектора, мешки с землей в несколько слоев, "кукушки", как называют боевые посты, бойницы - все по правилам.
Одновременно обустраивали кубрики, столовую, кухню... Пленкой заделывали дыры в крыше, подручными материалами утепляли стены, подвели электричество, газ и воду - за несколько дней наладили жизнь.
Денег было в обрез - а в Чечне задешево не построишься. В общем, мужики скинулись - и продолжили работы на свои. В конце концов, решили: для себя делаем, нам жить. На собранные деньги возвели шикарную баню.
- Это ж наш фирменный знак! - хохочут омоновцы. - Все говорят, что таких бань, как мурманчане, себе еще ни один отряд не строил!
В общем, за два месяца парни своими руками построили настоящий дом. Теплый, уютный, удобный, безопасный. И хоть кое-где еще свищет ветер в щелях, когда смотришь на фото первых дней, не веришь, что они сделаны на этом самом месте. Ребята и сами, кажется, не верят...
Вечерами в кубрике тихо-тихо... Только гудит огонь в буржуйке да ворчит за стеной движок - в станице часто вырубает электричество, и тогда отряд спасается собственной "электростанцией". Тут, в одном из самых неспокойных уголков страны, мне очень спокойно: мобильная связь едва теплится, чувствуешь себя на краю мира, где никто не найдет. А еще рядом свои. Заброшенные в тревожную даль, они словно стали еще роднее и проще. И не уезжала бы вовсе - так тепло и уютно под их крылом...
- Эй, там Позднышев блинчики жарит! - раздается возглас за дверью - и я уже на кухне. Андрей действительно колдует над пышущей жаром сковородкой, подрумянивает желтое душистое солнышко, изящно переворачивает его - и вот вкусный кружочек уже шлепается в тарелку.
- Не-е, я готовить не учен - это у меня природный талант открылся, - шутит он. - Ой, дома только не рассказывайте, что блины умею жарить, а то жена будет заставлять! А я их жарить не люблю - я их есть люблю!
Кормятся бойцы организованно, есть у них свой повар, но через три месяца бивуачной жизни тянет на домашнее, вот и упражняются в кулинарных изысках. А два месяца назад к мурманчанам присоединился ОМОН с Камчатки, у них в запасе свои фирменные вкусности, например, суши и роллы. Японская кухня на Дальнем Востоке уже считай национальная, так что тамошние жители даже в Чечне ухитряются готовить эти восточные изыски, да и рецептами делятся. Видели бы вы, как командиры двух ОМОНов в четыре руки сворачивают толстенькие роллы! Даже меня научить успели. Вкусно.
- А тут девчонки в школьной форме ходят, представляете! В белых передниках! - неожиданно выпаливает молодой часовой, чей пост как раз напротив школы. - Красиво. А пацаны - маленькие бандиты. Мы пока колючкой забор не обнесли снаружи, на каждой перемене к нам лазили: дяденька, продай автомат! А в первую ночь тут все маялись - за забором настоящая канонада гремела - это местная пацанва забавлялась петардами. На слух - будто выстрелы. Проверяли малолетки нас на прочность. Раз, правда, и самодельную гранату за забор бросили - да не взорвалась, обезвредили...
В "кукушке" узенькие окна-бойницы, в них - крохотный прямоугольник Ассиновской. Это для ребят на полгода основное окно в мир. В магазин они ходят только по четверо и в полном вооружении. Выезды в соседние села - как боевые вылазки. В кубрике на спинке каждой койки висят бронежилет и "разгрузка" - боекомплект. В изголовье - автомат. А еще с первых дней в станице наши вместе с местной милицией ходят в ночные засады: по сигналам информаторов караулят пробирающихся из Ингушетии в Чечню боевиков.
Анатолий Александрович, "Саныч" - большой, уютный, решительный и веселый. С таким командиром даже в пограничной станице не страшно. Вместе с ребятами он строил их большой дом, сам налаживал отношения с местными жителями. Ему одному подчиняется даже капризный движок, дающий свет. Только зафырчит, застопорится, как подходит командир - и все идет на лад.
Теплыми синими вечерами в Ассиновке бывает совсем тихо. Только вдалеке затявкает шакал да залает в ответ деревенский пес.
- Я такой тишины боюсь, - говорит Володя Андрусяк. - Можно ждать чего угодно. Нет, в целом сейчас спокойно, даже очень, но верить этой тишине нельзя. У нас так в девяносто восьмом в Дагестане пятеро бойцов погибли. Тихо было, люди успокоились... А тут надо - всегда наготове.
То были первые потери мурманского ОМОНа. Машина с ребятами попала в засаду. Их расстреляли в упор. Сейчас на этом месте памятник - приезжая на Кавказ, сослуживцы погибших обязательно навещают его...
На счету старшины Александра Тамбова семнадцать командировок в эти края. Молодые бойцы его почитают живой легендой, а старшина машет рукой:
- Что тут легендарного? Хорошего-то мало... Всего с самого начала до донышка хватили. В Грозный входили сразу за военными. Они там утюжили - а мы следом на зачистки. Ни воды, ни света, ни тепла, город мертвый. И в селах навоеваться успели, и из окружения выходили... Надо бы мне с этим завязывать уже. Хватит войны.
В Ассиновской кого только не бывало. Шахидки "Норд-Оста" по документам оказались здешними, один из министров непризнанной Ичкерии тоже тут прописан. Говорят, в горах отсиживается банда, человек 12, все - местные. Но где правда, а где легенды, здесь не всегда разберешь...
- Нехорошо про свое село так говорить, но честно признаться, такого народа я нигде не встречал, хоть и пожил в разных городах вдоволь, - вздыхает чеченец Ахмед, ближайший сосед наших омоновцев. - Тут ведь раньше станица казачья была, население сплошь русское. Они-то и в колхозе в основном работали, и на заводе. Перед первой войной почти все уехали: в те годы русским здесь было неуютно, что скрывать. В общем, коренного населения практически нет, все пришлые. Так и живут - будто в чужой стране. Работать не хотят, земля им не нужна. Даже друг друга многие соседи не знают...
Больше половины сегодняшней Ассиновки - беженцы из разрушенных почти под корень Бамута, Алхан-Юрта, Побединской. В свое время в станице был пункт временного размещения оставшихся без крова. После войны ПВР закрыли, а беженцы остались, заняв пустующие русские дома. Возвращаться им некуда. Хоть по местным телеканалам и показывают бодрые сюжеты о восстановленных селах, те, кто выезжал на разведку, знают: вранье.
- У нас соседи в Бамут ездили на днях, говорят, ничего не восстановлено, одни развалины. Уж не знаю, где эти сюжеты снимают, что по телевизору крутят, - в сердцах говорит Наталья Тищенко, директор одной из местных школ.
Наталья Константиновна сейчас - единственная, кроме омоновцев, русская в бывшей казачьей станице. Когда-то вышла сюда замуж - и обе войны провела здесь. Теперь думает, надо было уезжать в Россию, в Чечне благополучной жизни не жди.
Мадина Гудиева, директор другой здешней школы, чеченка. А счастья ей после двух войн досталось не больше. Жалеет, что не уехала вовремя, теперь страшно за ребенка - куда ему податься, что с ним будет. Говорит, сейчас те, кто работает, едва не голодают, а кто не работает, почему-то живут сыто. Дома в станице строятся огромные, как крепости, с видеонаблюдением. На какие деньги - непонятно. То ли оружием торгуют, то ли еще чем...
- Все, что за нашим забором, живет по закону денег, - сказал мне как-то один из омоновцев. Деньги в нищей республике и впрямь делают все. Здесь открыто говорят о том, что место в милиции получить можно лишь за хорошую сумму. Такса почти официальная, всем известная: 15 тысяч рублей за должность в патрульно-постовой службе, 30 - в ГАИ. Правда, для "спустившихся с гор", для бывших боевиков есть льгота: добровольно сдающим оружие нередко его же и возвращают вместе с корочкой бойца правопорядка. "Видимо учитывается стаж в других силовых структурах", - шутят здесь. Каждый милиционер - это не секрет - отчисляет по две тысячи из своей зарплаты в фонд Ахмада Кадырова - практически неконтролируемый фонд, учрежденный сыном первого президента. Официально средства из него уходят на благотворительность и восстановление разрушенных сел. Но села так и стоят в руинах, а суммы, который Кадыров-младший пробивает в Москве, все больше. В республике отчисления в фонд негласно называют сбором дани, десятиной Рамзану.
Так же неконтролируема знаменитая гвардия Кадырова, три батальона подчиняются только президенту, больше - никому. Состоят из боевиков, что официально сложили оружие, а в обмен получили почти неограниченные полномочия. Омоновцы рассказывали, как иные из бойцов Рамзана не стеснялись вести с ними разговоры вроде:
- Помнишь, в таком-то году ваш блокпост обстреляли? Так это я!
По нескольким местным телеканалам крутят вместо рекламы ролики о Рамзане Кадырове. Их герой посещает больных, наставляет детей, примиряет спорящих и сочувствует убогим. Только что мертвых не воскрешает. То же самое в местных газетах, первые страницы которых обязательно украшает портрет либо отца, либо сына Кадыровых, размером иногда - до полосы. А на всех дорогах республики через каждые пять километров встретишь подобия наших билдбордов с предвыборными плакатами: портреты героя и подпись: "Рамзан, гордимся тобой!". Только сделаны они не из пластика и стекла, а "на века", из кирпича на бетонном фундаменте.
Почти все мои местные собеседники со слезами в голосе говорили о все более тяжелой жизни, о том, что на пенсию в полторы тысячи рублей не прожить, о том, что нет надежды получить жилье, что в селах порой страшней, чем до войны, что людей похищают средь бела дня, что власти и закона здесь нет, как не было - но каждый из этих людей в конце непременно добавлял: а президента нашего я очень уважаю, президент великий человек, жить стало лучше и веселей.
А еще добавляли: у нас тихо, пока Москва дает Рамзану деньги. А деньги идут, покуда Кадырова все боятся. У него же все бандиты в подчинении. Если его убьют, как отца, начнется дележка денег и нефти. И снова будет война.
За неделю до моего приезда в Ассиновской стреляли. Заезжие малолетки, нацепив маски и камуфляж, с пневматическими винтовками "взяли в плен" местных пацанов. Соседи вызвали милицию из райцентра. В темноте завязалась перестрелка и один из парней был убит. Оперативники сказали: значит, теперь погибнет один из нас. Кровная месть - закон, и других законов здесь нет.
Здесь никто не считает себя гражданином большой страны. "Вы из России приехали?" - спрашивали меня, как иностранку. И значит, вторую чеченскую войну мы проиграли. Впрочем, победителей в ней вовсе нет. Остались лишь разрушенные дома да разбитые жизни.
- Да-да, вы проиграли, - говорил мне один из жителей Ассиновки. - Сейчас все как перед первой войной. Вы проиграли - и мы тоже...
После недели "чеченских каникул" омоновцы провожали меня в обратный путь. Им осталось еще месяца три - и тоже домой. В аэропорту царил дорожный шум и гам, ждали своих рейсов вооруженные люди, спорившие, нужно ли "калаша" сдавать в багаж или это все же ручная кладь, женщины с беспокойными глазами и хмурые мужчины... Здесь, над взлеткой, дул ветер, будто донесшийся с полей давних боев, ветер, сохранивший запахи крови и пороховой гари... Ветер неокончаной войны.