Поэт Владислав Пеньков родился во Владивостоке, несколько лет прожил в Таллине, с 1992-го живет в Североморске. В прошлом году вышла дебютная книга его стихов "Ладонь ангела". Сегодня мы знакомим читателей "Литературного перекрестка" с новыми стихами североморца.
* * *
Я, как моллюск во чреве перламутра
Январского, свои отвидел сны.
И извлечен наружу этим утром.
И се - приметы верные весны:
Асфальт, курящийся пивною дымкой,
И солнце пряное, и гульбище стрекоз.
Душа моя проходит невидимкой,
Чураясь городских, чумазых роз.
* * *
Напротив школа - эмбрионом муки,
С утра звучит чужой и страшный смех,
И остается лишь, раскинув руки,
Упасть лицом на порыжелый снег,
Что как спитая чайная заварка,
Откинутая Господом на лед.
Моя отчаянная любящая парка
Со мной на кухне утром водку пьет.
И у окна сидит, и смотрит грустно,
Как школяры гоняют слабаков,
Важнейшее усвоивши искусство;
И тихо говорит: "И ты таков".
* * *
Зима, январь, мороз, обветренный вокзал,
И дым от папирос разъел мои глаза.
Под дощатой скамьей пушистый дремлет кот,
А я уже седьмой цигаркой грею рот.
Вокзал - простой барак, комфорта ни шиша,
Но чем-то пахнет так, что рвется вон душа.
Но продавца газет, буфетчицу, бича
Окутал нежный свет с макушки до плеча.
И в ранней желтизне и розовых тонах
Я и смущен, и нем, от папирос в слезах.
* * *
А хочешь, я стану, как прежде,
Мальчишкою, близким тебе:
Ходить в разноцветной одежде,
Цигарку носить на губе,
Хранить только гордые позы,
Лакать забродивший "Агдам"?
Прольешь ли ты сладкие слезы,
Как лила ты слезы тогда?
И стану ли нежною болью
Пьянеть в сновиденье пустом?
Ах, жизнь, я тебя не неволю!
Крутись на ходу холостом,
Пока этой звездной крупою
Прохладное небо сорит,
И утро с потекшей луною
Имеет загадочный вид.
Не надо другого и даром,
Лишь только с тобою, душа,
Машинным тяжелым угаром
В открытую фортку дышать.
* * *
И я люблю, но как сказать об этом?
А ты, коль можешь, о другом скажи:
Что небо серостью напомнило газету,
В которой стыдное - убийства, грабежи.
Иди ко мне мальчишеской походкой,
Ставь ногу резковато от бедра.
И так погоду не назвать нам кроткой,
А тут еще польет, как из ведра.
И по окну ударят струи влаги.
И влага запульсирует в глазах.
Размокнут свежих номеров бумаги,
И потечет с них типографский страх.
Но тело, взятое твоей душою в ренту,
Звучит и перечеркивает тон,
Что издают дожди и инструменты
Промозглых улиц - гулкие авто.
* * *
Заварю себе покрепче чаю,
Выпущу в окно табачный дым.
Громкий смех - покою нет от чаек -
Ржавой бритвой, лезвием тупым
Полоснет. Отчаиваться стоит.
Беспощадным тоже стоит быть.
Узкоплечий и небритый стоик
Из стекла зеркального глядит.
Все равно, потом приемлю с миром
Всю тоску, всю музыку и боль,
Дымчатое марево эфира,
Нищих звезд слезящуюся соль.
* * *
В Москве была привычная жара.
Цвела сирень во двориках задаром,
Толпа кричала: "Бейте!" и "Ура!",
Охваченная детством, как пожаром.
А солнце жарило и бледная луна,
Казалось, выжимала капли пота.
И сны у граждан правила весна,
И удивлялась собственной работе.
Все было чисто - помыслы, дела,
И небеса, и женщины, и флаги.
Такой невинно-белою была
Поверхность незаполненной бумаги.
Хозяйки отправлялись в магазины,
И мудрым почитателям газет
Казалось, что на холод и на зимы
Введут вот-вот решительный запрет.
И клацали дверьми автомобили,
И резко пахло глиной и сиренью,
И известью. А тот, кого убили,
Сидел пока, писал стихотворенье.