Ну что, казалось бы, такого. Обыкновенная сопка. Да еще и в черте города. Если точнее, между ним с одной стороны и заливом с другой. Красивая, если приглядеться. Мощные каменистые склоны, поросшие трепетным осинничком. Мало того, что трепетным, еще и низкорослым до игрушечности. Иные многолетние осинки разве что на метр над землей приподнялись. Вот и жмутся к настороженным, собравшим грозные складки на лбах, но, видимо, добрым в душе скалам. Ищут у них защиты от неистовых ко всему слабому арктических ветров. Сразу над осинничком - карликовые березки. Те посмелее. Хоть и ненамного выше ростом, чем соседки, а не боятся открытых мест. Крепко, видать, вцепились в каменистую неласковую почву слабосильные на вид деревца. Выше над березками мох да камни. По-северному - валуны. Когда смотришь снизу в погожий день, кажется, что валуны эти и не валуны вовсе, а добродушнейшие из морских жителей - тюлени. Неведомо как забрались они на высокую сопку поближе к солнышку. Лежат, греются.
Красиво, конечно.
Только красота эта, как и всякая, что под боком, чаще всего незамеченной оставалась.
Ну сопка и сопка. Мало ли таких у нас на севере. Выезжай за город и любуйся. К тому же ни консервных банок тебе, ни битого стекла, ни оберток чипсовых. А на этой, что скрывать, попадались. Слишком близко живет своей сложной жизнью город. И слишком многим случайным, не понимающим красоты людям легко на этой сопке оказаться.
Так что не случись одного очень хорошего дня, вряд ли стал бы я делать, то, что сейчас делаю, - об этой сопке писать.
Идем мы как-то с женой по городу, торопимся как всегда. У меня на руках годовалый Славка, сын из стороны в сторону ворочается, укает.
Небо над нами до того голубое да глубокое - голова кружится. Облака легкой дымкой набегут и спрячутся. Иван-чай на ветру покачивается, млеет.
И - солнце. В окнах домов вспыхивает, людям глаза жмурит. В каждой травинке, в каждом листочке, игривое, прячется.
Какое ни будь хмурое настроение, от такой погоды веселей станет.
"Эх, - думаю, - а мы спешим. Вот уже неделю в Мурманске, а на природу так и не выбрались. Упустим такой день, глядишь, зарядят дожди. Тогда не то что жене-москвичке, но и самому себе родные валуны да березки карликовые не милы станут. Главная красота заполярная - в солнечный день".
"Как же быть, - думаю, - с таким вот беспокойным привеском на руках без машины далеко не уйдешь. Да и время упущено: в дальние дали с утра надо было собираться".
И тут вспоминаю о сопке, из-за которой весь сыр-бор. Вон она, солнечной верхушкой над городом красуется. Облако легкое вместо шапочки примеряет.
"Эх, была не была, - решаюсь, - подождут наши дела неотложные. Сопка эта, конечно, не совсем природа, но все-таки лучше, чем ничего. Хоть вспомню, что такое мох под ногами, да жена пусть над цветочкам поохает, да Славка меж валунами ножки разомнет".
Жена у меня на такие перемены скорая - минуты за три уговорил. И вот уже, сменив направление на противоположное, идем к сопке.
Едва вышли мы к ее подножию - первое удивление. Брусника. К земле да к валунам прижимается, из-под листочков своих лакированных с веселой хитринкой выглядывает. Яркая! Никаким экспрессионистам не снилось. Сверху, где солнышко ее обласкало, словно девица красная, щечками алыми полыхает. А снизу еще белая, молочная, как снег, что по ложбинкам тундряным до новой зимы таится.
Я-то в Москве и забыл совсем, что можно вот так за город два шага ступить на дикую съедобную ягоду наткнуться. Да не на одну ягоду, не на две, на целые россыпи.
Мы с Олей, конечно, тут же принялись поклоны отвешивать. То за одной алой бусинкой, то за целым ожерельем наклоняться.
И тут второе удивление - Славка. Разлегся на брусничнике и давай ягодку за ягодкой в рот посылать. Лежит, за обе щеки уписывает. Как будто кто с самого рождения ему объяснил, как это делается. А ведь брусники он до этого никогда не видел.
Долго мы так брусникой забавлялись. Наберем с женой полные пригоршни сладкой с горчинкой ягоды и кормим друг друга, да Славку с ладони - вкуснотища!
Ягода хоть и недозрелая, зато первая. У меня года за три, наверно, у Оли вообще неизвестно за сколько, а у Славки - в жизни.
Тем временем поднимаемся мы понемногу вверх. Вот уже на смену осинкам березки пошли. Брусники поменьше стало, зато мох разомлевший живым ковром под ногами расстилается. И на нем кустики ягод северных да цветов - узорами не придуманными.
Особенно много какого-то неприметного на первый взгляд, по земле стелющегося цветка. Наклонился я к одному из них, сорвал. На тоненьком, древесно-изогнутом стебле - множество крохотных, завораживающе мерцающих венчиков.
Так сразу и не поймешь, какого они цвета. И розовое в них есть, и сиреневое, и фиолетовое с лиловым. Один цвет в другой переливается, под солнечными лучами вспыхивает.
"Ой, Лешка, какой красивый! - это уже Оля цветком любуется. - Как он называется?" А мне и ответить ей нечего. Вспоминается, что много его у нас на севере, то и дело перед глазами мелькал, а вот наклониться, обратить внимание на красоту, что под ногами стелется, все как-то в голову не приходило.
Позже выяснил я, к стыду своему, что цветок этот один из самых распространенных в заполярье - северный вереск.
Так вот, в двух шагах от города, в местах, которые я и природой-то не считал, совершал я наравне с непосвященной женой и годовалым сыном маленькие открытия.
Между тем, порядочно запыхавшись, забрались мы на самый верх.
Вот и валуны боками на солнце поблескивают, того и гляди по-тюленьи заурчат, заворочаются. Внизу город бетонными рядами светлеет, тысячами окошек улыбается. Это с одной стороны, а с другой - залив. Весь в серебристых чешуйках, словно хвост огромной рыбы сказочной. Вот-вот, кажется, взметнется он над тесно обступившими его сопками-великаншами. И полетят в самое небо радужные брызги переполняющей невиданную рыбу радости!
И с такой-то высоты начинает меня Оля понемногу опускать. Поторапливает. Деликатно так дает понять, что красиво, конечно, вокруг, спасибо, что показал, только дела наши неотложные откладываться дальше никак не хотят.
Да и Славка не очень чтобы мое поэтическое настроение разделяет, капризничает. Дело в том, что вслед за брусникой положил он глаз и на другие ягоды. На несъедобные. А этих несъедобных здесь на вершине множество. Особенно вороники. Из мхов, крупная да лукавая, выглядывает, Славку с толку сбивает. Никак он не может понять, почему маленькие красные ягоды есть можно, а большие - нет.
Вижу я, действительно, пора закругляться. Лучше уже не будет. Вот только осталась во мне одна тайная надежда неоправданной. Еще когда только на сопку идти решали, подумал я о том, что хорошо было бы гриб найти. Да не какую-нибудь сыроежку, а подосиновик, или на худой конец подберезовик. Чтобы ладный был, молодцеватый. Чтобы шляпкой слизняками не изъеденной издалека светился. Чтобы крепко стоял на точеной своей ножке.
"Да где ж такой найдешь, - думаю, - бабушки пенсионные небось еще с утра все окрестные леса подслеповатыми глазами своими обшарили".
Как-никак самое грибное время. Долгожданная прибавка к скудному столу старушечьему. Не то что подосиновика, но и самой скромной серушки не найдешь теперь.
И все-таки желание мое выполнилось. Нашел я гриб. На половине уже обратного пути, как и положено подосиновику, под осинкою. Стоит, красуется. И такой именно, какой в воображении рисовался. А рядом еще один, поменьше. Про этот мы с Олей решили, пусть считается, что Славка нашел.
Тем наше путешествие и закончилось.
Ну, и ради чего столько всего понаписано, может быть, спросит кто-нибудь? Что ж, коли интересно, пусть сам и отгадывает.
Скажу только, что сопка эта, давно знакомая, примелькавшаяся, по правде, чужая для меня была. Теперь же мы с ней вроде как частичками души поменялись. Она мне свою отдала, и та нет-нет да вспыхнет - яркая среди обступившего ее ненастья. И моя частичка где-то там на сопке осталась. Все бродит между валунов и березок, зовет меня обратно.