Может быть, прозвучит это довольно странно, но для меня он в первую очередь русский офицер, и лишь потом - поэт, драматург, журналист, многократный лауреат Сталинских и иных премий. Залог тому - кровь и судьба. Так уж случилось, что родителями одного из самых советских писателей двадцатого века были чистокровные дворяне: генерал-майор царского Генерального штаба Михаил Агафангелович Симонов и Александра Леонидовна Симонова - воспитанница института благородных девиц, урожденная княжна Оболенская. А судьбой Константина Симонова стала война - именно там были написаны лучшие его стихи, в том числе знаменитое, хрестоматийное «Жди меня».
Он был воспитан армейской средой - по ее законам. У Симонова, к слову, и отчим - офицер, полковник, участник русско-японской и германской Александр Григорьевич Иванищев. Отсюда и нормы, и правила, которые он принял с детства и которым не изменял никогда: жесткая дисциплина, четкая иерархия «старший-младший», в рамках коей - безусловное, беспрекословное подчинение. Как сам он вспоминал позже: «Дисциплина в семье была строгая, чисто военная. Существовал твердый распорядок дня, все делалось по часам, в ноль-ноль, опаздывать было нельзя, возражать не полагалось, данное кому бы то ни было слово требовалось держать, всякая, даже самая маленькая, ложь презиралась… Атмосфера нашего дома и атмосфера части, где служил отец, породили во мне привязанность ко всему военному, привязанность, соединенную с уважением. Это детское, не вполне осознанное чувство, как потом оказалось на поверку, вошло в плоть и кровь…»
Дворянин, сын и пасынок офицера, а начало жизни в должном соответствии с правилами двадцатых-тридцатых - рабочее: окончив в Саратове семилетку, учится в ФЗУ. На токаря! Причем решение принял сам. Родители, как он сам отмечал в автобиографии, выбор не одобряли, но «отчим, как всегда сурово, сказал: «Пусть делает, как решил, его дело!». Интересно, что выбор свой Кирилл (так его назвали родители, имя Константин он выберет сам, когда начнет печататься) объяснял очень просто - общая атмосфера романтики строительства, что царила тогда во всей стране, и желание зарабатывать. Показательная фраза - «Мы жили туго, в обрез…» - достаточно точно очерчивает жизнь русского офицера и его семьи в любые времена, при любых режимах.
А потом был Литературный институт - еще только-только открывшийся новый вуз, знаменитый Дом Герцена, или, если по Булгакову, «Дом Грибоедова». Симонов поступил туда в 1935-м, первые полтора года учился и продолжал работать токарем…
Пожалуй, родись он лет на двадцать пораньше, ждал бы его кадетский корпус, а затем и юнкерское училище, и - война «без конца и без края». Но от потомственного офицера Симонова война и в тридцатые-сороковые никуда не ушла - «это, видимо, что-то в крови», как много позже написал другой поэт. В двадцать один год, в тридцать шестом, по сути, еще мальчишкой, он просился в сражающуюся с фашистами республиканскую Испанию. Не пустили… Впрочем, война для него началась уже спустя три года - на Халхин-Голе. А потом наступил «тот самый длинный день в году с его безоблачной погодой». Великая Отечественная - время великих испытаний и для всей страны, и для поэта и русского офицера Константина Симонова.
Да, офицерство в нем жило всегда, именно, возвращаясь к уже процитированному, «вошло в плоть и кровь»! Поразительный эпизод из жизни Константина Михайловича рассказал в антологии «Строфы века» Евгений Евтушенко: «Когда запретили его военные дневники, Симонов обратился с письмом к Брежневу, которого хорошо знал по фронту. Симонов мне сам рассказал, как, следуя в Волгоград поездом вместе с делегацией на открытие мемориала, он был приглашен к Брежневу в его салон и пил с ним всю ночь, вспоминая войну. «Но он ни слова не сказал ни про мое письмо, ни про мои дневники…» - горько добавил Симонов. «Почему же вы не спросили?» - поразился я. Симонов нахмурился, пожал плечами: «Я человек военной закваски… Если маршал сам не заговаривает с офицером о его письме, офицер не должен спрашивать». Абсолютная логика! Какая школа жесткая в человеке жила - армейская, безусловная. С такой не поспоришь.
Что касается дневников, то некоторые фрагменты из них публиковались и при советской власти. Начальная их часть вошла в «Записки молодого человека» - книгу, увидевшую свет еще в 1970 году. Там Симонов подробно рассказывает о нескольких первых своих фронтовых командировках, включая знаменитый визит на Кольский Север в октябре-ноябре сорок первого. Там, в этих заметках, поэт пишет и о том, как он впервые - у нас, в гостях у артиллеристов на полуострове Рыбачий. Корреспондент «Красной Звезды» Симонов и фотокорр «Известий» Георгий Зельма приползли на наблюдательный пункт одного из дивизионов 104-й артполка (в «воздвигнутую над землей крошечную земляночку с двумя отверстиями - для стереотрубы и бинокля»), если судить по воспоминаниям его командира старшего лейтенанта Скробова, злые и недовольные жизнью. Объяснялось все просто - корреспонденты замерзли жутко, а у Симонова еще и зубы разболелись - в дневнике он в красках расписал, как двадцатилетняя докторша при свете керосинки мужественно рвала ему захворавший зуб.
Именно в гостях у Скробова впервые - не только друзьям и близким, но публике - Симонов прочел «Жди меня». Произошло это за обедом, когда гости уже и отогрелись, и чуть-чуть выпили, и зубы Симонова «отпустили». Инициатором читки стал Зельма. Яков Скробов оставил замечательное описание, как все это происходило.
Вот вам эта история - почти документально:
«- Костенька…
- Чего тебе? - недовольно обернулся к нему Симонов.
- Костенька… - жалостно затянул Зельма. - Прочти «Жди меня…».
- Отстань… - попробовал отмахнуться поэт.
- Ну прочти! - не унимался Зельма, сменив тактику, он стал доверительно-требовательным. Вместе с тем, просил он так, как не просят, а умоляют - умоляют о чем-то безусловно необходимом, обязательном: - Костенька! Ну, пожалуйста. Никто ж не слышал…
А человек, у которого просили, в ответ на сказанное кивнул и замолчал. Молчал он не больше минуты, но пауза эта, как показалось, длилась бесконечно долго. За это время московский гость даже не переменился, нет, он словно бы стал другим: собранным, напряженно-звонким, как тишина, что повисла в землянке в этот час. И он начал читать… Не громко, скорее, тихо, почти шепотом, будто не к ним - усталым, незнакомым людям в гимнастерках обращался, а к той, которой и были написаны эти строки.
Жди меня и я вернусь,
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Изменив вчера.
Он читал - негромко, мягко картавя, словно срезав букве «р» острые углы, читал твердо, но без актерства, на одной ноте, будто и впрямь с любимой, но далекой женщиной разговаривал. Да не он один со своей любимой разговаривал - каждый из них - тех, кого собрала здесь, на краю земли, война: «Жди меня и я вернусь всем смертям назло. Кто не ждал меня, тот пусть скажет: повезло! Не понять не ждавшим им, как среди огня ожиданием своим ты спасла меня…».
Там же, на Рыбачьем, накануне 7 ноября 1941 года Симонов написал стихотворение, о котором сейчас вспоминают гораздо реже, в современных сборниках поэта вы его не найдете - «Суровая годовщина»: «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас? Ты должен слышать нас, мы это знаем. Не мать, не сына - в этот грозный час тебя мы самым первым вспоминаем…» и так далее – на 12 строф (цитирую с купюрами):
Те, что привыкли праздник свой с тобою
В былые дни встречать у стен Кремля,
Встречают этот день на поле боя;
И кровью их обагрена земля.
Они везде: от пламенного Юга,
От укреплений под родной Москвой
До наших мест, где северная вьюга
В окопе заметает с головой.
…Товарищ Сталин, сердцем и душою
С тобою до конца твои сыны,
Мы твердо верим, что придем с тобою
К победному решению войны.
Мы знаем, что еще на площадь выйдем,
Добыв победу собственной рукой.
Мы знаем, что тебя еще увидим
Над праздничной народною рекой.
Там в день победы мы увидим снова
Твою шинель солдатской простоты -
Твои родные, после битв суровых
Немного постаревшие черты.
«Я и сегодня не стыжусь этих стихов, - спустя годы писал автор этих строк, - не раскаиваюсь в том, что написал их тогда, потому что они абсолютно искренне выражали мои тогдашние чувства…» Стыдиться тут нечего - для Симонова, да, пожалуй, и для всех тогда в нашей стране Родина и Сталин были понятиями одного порядка.
Симонова иногда называют русским Киплингом. Очень правильно, на мой взгляд, называют. Речь в данном случае, конечно, не о Киплинге - авторе сказок про Маугли, но о Киплинге-поэте, славном империалисте и колонизаторе, певце английских армии и флота:
Нас ложь не упасет -
Ведь нам на самом деле
Придется класть живот
Во имя главной цели.
Но чтобы каждый знал,
Что дело не пропало -
И что никто не пал,
Коль Англия не пала.
Фигуры действительно сопоставимые, соприродные - и по воспитанию, и по духу, и по писательской (и боевой!) судьбе. И тот, и другой не просто не сторонились войны, но искали ее. Оба первостатейные служаки, несмотря на совершенную лояльность, в первую очередь, служили все-таки не вождям, но державам, верными детьми которых являлись. Всюду! Симонов - от Монголии и боев на Халхин-Голе до Вьетнама, Киплинг - от Южной Африки и Англо-бурской войны до Афганистана и Индии. Служили империи! Симонов - той, которую кое-кто считал «империей зла», советской, Киплинг - той, что считали «владычицей семи морей и океанов», британской. И в этом служении были искренни.
