Виктор ТИМОФЕЕВ

Баллада о тумане

Оледенев, прошли мы сквозь туман,

и наши мачты были в три обхвата,

и намертво отрезал капитан:

- Быть на борту!

Поставить к трапу вахту!

Всем лед рубить, а через три часа

мы выйдем в море, вылечив машину… -

И у мужчин заерзали глаза,

а это были стойкие мужчины.

Так нас с тобой разъединил туман,

тугой туман, упругий, как мембрана,

но намертво отрезал капитан,

а это было поплотней тумана.

И плюнул я на вахтенный журнал,

лом подобрал себе потяжелее

и впереди матросов лед сбивал,

о штурманской каюте не жалея…

Ты знала: город облепил туман,

такой туман - автобусы ни с места,

такой, что город был им будто пьян

и глохли даже радостные вести.

Но ты не знала, что на три часа

мы в порт пришли,

чтоб вылечить машину,

ты все ждала неблизкого числа,

числа, когда приходят в порт мужчины.

А то бы к черту бросила дела,

сбивая ноги, плача, в порт примчалась…

А может, ты счастливее была,

не зная, что корабль мой у причала?

Твой день был строг -

не сотый ли такой?

Пришла с работы,

может, сразу в ванну…

Но я-то - я-то знал, что нас с тобой

разъединили три версты тумана.

Торопит в море план - я понимал,

все понимал, но был принять

не в силах.

Я сто ночей подушку обнимал,

В тех ста ночах не планы -

ты мне снилась.

А через час по дремлющей волне

мы шли туда, где нас ждала не манна,

и лишь буксиры в мерзлой тишине

кричали ртами, полными тумана.

Земля

В порту, на мачтах,

вставших словно сад,

как яблоки разлуки созревают,

и корабли, швартовы разрывая,

уходят в рейс, с растяжкою бася.

Но есть приходы: так заведено -

закончив в рейсе рыбные авралы,

уснут суда, вцепившись якорями

в прибрежное испытанное дно.

И пусть они простуженно сипят,

исхлестанные ветрами тугими,

земля тогда, как часовая гиря,

висит у них на якорных цепях.

Николай РУБЦОВ

Хороший улов

У тралмейстера крепкая глотка -

Он шумит, вдохновляя аврал!

Вот опять загремела лебедка,

Выбирая загруженный трал.

Сколько всякой на палубе рыбы!

Трепет камбал - глубинниц морей,

И зубаток пятнистые глыбы

В красной груде больших окуней!

Здесь рождаются добрые вести,

Что обрадуют мурманский стан!

А на мостике в мокрой зюйдвестке

С чашкой кофе стоит капитан.

Капитан, как вожатая птица,

В нашей стае серьезен один:

Где-то рядом в тумане таится

Знаменитый скалистый Кильдин.

* * *

Я весь в мазуте,

весь в тавоте,

Зато работаю в тралфлоте!

Печально пела радиола

Про мимолетный наш уют.

На камни пламенного мола

Матросы вышли из кают.

Они с родными целовались.

В лицо им дул знобящий норд.

Суда гудели, надрывались,

Матросов требуя на борт.

И вот опять - святое дело!

И наш корабль, заботой полн,

Совсем не так осиротело

Плывет среди бескрайних волн...

Я, юный сын морских факторий,

Хочу, чтоб вечно шторм звучал.

Чтоб для отважных вечно - море,

А для уставших - свой причал...

Владимир СЫЧЕВ

* * *

Под утро невод заметали.

Лучилось солнце вдалеке

И рассыпалось на медали

В стотонном нашем косяке.

Тогда сказал тралмейстер: «Амба!» -

Согнав со лба росистый пот.

И мы отправились на камбуз.

Пивка хотя б, а тут - компот...

Но пили истово и смачно -

Кружалку за единый дух!

Был сладок сон в тени у мачты,

А палуба - лебяжий пух.

И море с ласковой улыбкой,

Как мать, хранило от беды,

Баюкая в железной зыбке

Своих измотанных владык.

Владимир СЕМЕНОВ

* * *

Чайка.

Веер белых крыльев.

Колебанье рук прощальных.

Крик - пронзительная жалость

над зеленой глубиной.

Воровство твое и жадность

мы заведомо прощаем.

Мы на них глаза закрыли.

Бог с тобой.

Ты нарочно изучала

наших женщин на причалах:

эти взмахи,

словно вздохи,

птичьи возгласы тоски.

Имитируй, подражай им.

Эти знаки вздорожали.

Ничего за эти крохи

не жалеют рыбаки.

* * *

...И сошел старик с корабля.

Неохотно,

как с пьедестала.

Ни винта у него, ни руля

не стало.

Море буркнуло про себя:

«Наконец-то состарило».

Капитану свой горб земля

равнодушно подставила.

Оставалось жизнь досчитать.

Говорят: мол,

остатки сладки...

И текли по его щекам

моря Баренцева

остатки.

Игорь КОЗЛОВ

Мурманск

И шумный всплеск ночей,

И пестрый колорит -

Здесь все до мелочей

О море говорит.

И пахнущий треской

«За тех, кто в море!» - тост,

И рыбною тоской

Торгующий киоск.

Здесь камни-валуны

Пробились через мох,

Как серый взмах волны,

Застигнутый врасплох.

И листики берез

Дрожат от белых вьюг,

Как списанный матрос,

Отбившийся от рук.

Геннадий ИВАНОВ

* * *

Приди опять на свой причал,

Как возвращаются домой, -

И чтобы, словно пес, встречал

Лохматый лающий прибой.

Не всем дана такая власть -

Мир открывать до крайних дней

И познавать тоску и страсть

В суровой качке кораблей,

Где море рушится на борт,

Где тучи мраком налиты...

И ты, как громовержец, горд,

Кладешь на поручень персты!

Олег БОРОДИН

* * *

Кабачок на Кроввер-стрит снова пуст.

Здесь тепло и столик есть угловой.

Грусть такая, что я знаю - напьюсь,

Ну невмочь - так захотелось домой.

Измотался по штормам да морям,

А тут месяц - от родных ни строки.

- Лесэн, парень, дай побольше стакан,

Лей «смирновской»

словно враз на троих.

Эх, в болячки мне да солью морской,

Жизнь в морях и все по дому грущу.

- Наливай и не смотри, что хмельной,

Понимаешь, френд, на хауз хочу.

...Кабачок на Кроввер-стрит

снова пуст.

И хозяин сел за стол угловой:

«Было дело, сам хлебнул этот груст -

Был Россия и хотел быть домой...»