Прав, прав был Венедикт Ерофеев, Веничка, когда утверждал: «В этом мире я только подкидыш». Сами посудите, что, кроме «Слезы комсомолки», составленной из дивного сочетания одеколона «Лаванда», духов «Вербена», лосьона «Лесная вода», лака для ногтей, зубного эликсира и лимонада, что, кроме этой «слезы», сохранилось от него в памяти обывателя? Да, переведен на 25 языков. Да, издан, правда, больше и чаще во Франции, Канаде, Японии... У нас даже подготовленное к печати полное собрание - 12 томов - издатель осилил лишь наполовину. Остальное сгубили тяжбы наследников. И кроме алкогольно-абсурдистской поэмы «Москва - Петушки», вошедшей в школьную программу, мало что переиздается. И уж совсем нечасто - «Записки психопата», посвященные Кировску, практически родному для писателя. Кировску, где, между прочим, вот уже 12 лет работает единственный в России литературный музей Венедикта Ерофеева. И где до сих пор живут люди, помнящие Веничку.
Чай от Би-би-си
То, что Ерофеев - наш земляк, помнят, пожалуй, лишь специалисты и почитатели его таланта. Между тем в Кировске он провел восемь лет и потом 12 раз приезжал в Заполярье, где остались его брат и сестра. Брата не стало около года назад, сестра же, Тамара Гущина, всю жизнь проработавшая на кировском почтамте, поныне проживает в этом городке на улице 50 лет Октября.
- Город, конечно, сильно изменился, но многие адреса и маршруты, знакомые Ерофееву, сохранились, - говорит Евгений Шталь, создатель и хранитель литературного музея, прижившегося под крылом местной библиотеки. - Семья жила в районе 23-го километра, на разъезде Юкспоррйок. Сейчас все бараки там снесены, рядом лишь женский монастырь и учебная база МГУ, между тем именно там получил комнату отец писателя, вернувшись из ГУЛАГа.
5 лет лагерей и 3 года поражения в правах - такой приговор Василий Ерофеев, начальник станции Хибины, получил за положительные отзывы о немецкой технике. Мать, оставив детей на Севере, подалась в Москву на заработки, работала прислугой. Тогда старшая сестра Тамара устроила братьев Венедикта и Бориса в детский дом № 3. Сейчас в Кировске его уже нет, но сохранилось здание школы № 1, которую окончил Венедикт. Два года, как оно законсервировано, здесь планируется разместить Дом детского творчества. Музей рассчитывал получить там уголок, но пока надежд нет. Хорошо хоть, мемориальная доска на стене осталась.
В небольшом зале городской библиотеки разместился фантастический ерофеевский мир. Графические росписи на полу и стенах, старые чемоданы в роли выставочных витрин, диковинные для многих артефакты - свидетельства времени. Евгений Шталь повествует: когда музей создавался, среди горожан кинули клич, чтоб несли в библиотеку вещи той эпохи - 50-60-х годов. В итоге музей стал еще и местом, хранящим привкус времени, его осязаемую сущность. Тут и печатная машинка с кругленькими клавишами, и внушительный аппарат селекторной связи с пожелтевшими кнопками, и радиола, и швейная машинка «Минерва», и кассовый ретроаппарат. Говорят, подростки, которых учителя приводят на экскурсии, уже не понимают назначения этих вещей, и даже висящая на оконном шпингалете авоська с кефирной бутылкой и нарезным батоном вызывает недоумение.
Главные сокровища - подлинные вещи писателя. Дары сестры и друзей. Последнее приобретение - его чайник марки «Красный Выборг» 1952 года выпуска. В витрине хранятся золотая медаль, с которой Венедикт окончил школу, сувенирный скол аметиста, жестянка с чаем, подаренным писателю журналистами Би-би-си. Между прочим, не так уж мало. Мекка пушкинистов - Михайловское - после многочисленных переделок экспозиции, увы, может похвастаться одним лишь портретом Байрона, принадлежавшим гению. Так что ерофеевцам повезло больше.
А вот история пионерского галстука, якобы принадлежавшего Венедикту и запрещенного к показу кем-то из чиновников ввиду сильно потрепанного состояния (мол, позорит коммунистическое прошлое), оказалась, как и следовало ожидать, легендой.
- Нет у нас этого галстука, - улыбается Шталь. - Потому что у Ерофеева его не было. Не был он пионером. Никогда.
По словам сестры, сознательно отказался от этого, так как с детства с советской властью, лишившей отца, был не в ладах. Может, конечно, и это легенда...
Полсотни живых персонажей
Антисоветчиком и диссидентом Венедикта назвать трудно. Он вроде как совсем не ниспровергатель идеалов. Человек с феноменальной памятью (сестра вспоминает, как в детстве выучил наизусть отрывной календарь и мог на память назвать фазы Луны, время восхода и захода и текст на обороте листочка на каждый день года), с фантастическим интеллектом - учился на отлично в четырех вузах и из каждого был изгнан. С необычайным даром. С неприкаянной судьбой.
- Впервые издан Ерофеев был за границей в 1973 году, ровно 40 лет назад, в израильском русскоязычном журнале «Ами» тиражом 300 экземпляров, - рассказывает Евгений Шталь. - Эмигранты на фотопленке вывезли текст поэмы «Москва - Петушки» за рубеж без ведома автора. У нас она была напечатана лишь в 1988 году. К тому времени в Париже уже вышло два ее издания - на русском и французском языках. Так что в мире о Ерофееве знали, а у нас был лишь самиздат. Я сам видел две толстенные тетради, в которые некий молодой человек переписал поэму от руки.
Ерофеевские тексты в перестройку формально вышли из подполья, правда, лишь за полтора года до смерти автора, которого так и не выпустили в Париж на лечение от рака. Теперь есть и тиражи, и даже памятник героям поэмы в Москве у метро «Новослободская»: Ему, которому так и не суждено доехать до Петушков, и Ей, которая вечно его ждет... Вот только, если вдуматься, на Западе классик все так же известен больше, чем на Родине.
Демонстрируя многочисленные переводы и рассказывая, как активно переиздается писатель в Польше, Германии, Эстонии, мой собеседник признает: многое у нас не издано и многое утрачено. Он сам, работая в архивах города Владимира, обнаружил два неизвестных ранее текста. Пропала безвозвратно «Новая история музыки», которую по версии современников сожгла в печке теща писателя. Испарился роман «Дмитрий Шостакович». Впрочем, тут не все просто, литературоведы считают его мистификацией. А вот четыре статьи о норвежских писателях, которые автор ценил и мечтал опубликовать, совершенно реальные. След их теряется в недрах Владимирского педа, чьи «Ученые записки» труды Венедикта отвергли и не вернули. «Записки психопата», те самые, о Кировске, лишь раз вышли без купюр. Аналогично - пьеса «Диссиденты, или Фанни Каплан».
Кстати, насчет «Записок». В тексте упоминаются имена 74 реальных кировчан. Шталю удалось установить полсотни. Многие живы до сих пор и помнят Ерофеева. Хранитель музея готовил справочник «Окружение Ерофеева», накопил материалы для ерофеевской энциклопедии, но разводит руками: денег на издание нет, да и сомневается, нужно ли оно, пока не издан сам корпус текстов писателя. Нет и хорошего комментария к изданному. Да что там, подчас в карманных книжках явно чувствуется отсутствие редактора: опечатки и несуразицы, а если и есть комментарии, то с массой неточностей.
Библиотеке книги не по карману
Не сказать, что писатель в забвении - вроде как и книги покупают, и ученые интересуются. Но в России пока появилось всего три диссертации по его творчеству. За границей - много больше.
- Первая диссертация вышла в Швейцарии. Позже к нам приезжала славистка из Токио, готовила исследование, собирала материал. Планировала даже перевод «Записок психопата» на японский. Готовились еще переводы на корейский и китайский. Анна Комарони из Торонто также обращалась за материалами. Ее тема - юродивые в искусстве. Там Ерофеев, художник Олег Кулик, кто-то еще, - говорит Шталь. И вспоминает, обещанный материал о его любимце в «Вопросах литературы» так и не вышел. Не до того, наверное...
Ерофеева разрешили, худо-бедно опубликовали - и отложили на дальнюю полку... Не занимаются им и наши земляки-филологи. Хотя вроде как вот он, наш, настоящий, подлинный, золотое дно. Вспоминаю, как коллега рассказывала о жизни в иркутском Кутулике - на родине Александра Вампилова. Вся жизнь этого городка крутится вокруг драматурга. Национальная гордость. Тут и культурный центр, и театр, и конференции, и издательство... В общем, местный бренд, раскрученный до назойливости. Есть чему позавидовать и поучиться. Но, приезжая в Кировск, мы скорее заметим горнолыжные склоны и промышленную гигантоманию, нежели фантастический дух Венички.
Евгений Шталь сетует: с деньгами у музея все туже, и вот уже не получается, как раньше, ездить в командировки в архивы. Да что там в архивы, иной раз в Мурманск на конференцию не добраться. Хорошо, успел подготовить к печати «Хронику жизни и деятельности Ерофеева», опубликованную впервые в «Живой Арктике», а год назад - еще и в подарочном издании поэмы, по соседству с комментарием Алексея Плуцера-Сарно. Правда, в кировской библиотеке этого тома нет - слишком дорогой, в Интернете - почти 4 тысячи рублей.
Шталь говорит, желающих пожертвовать на музей не находится. Несколько лет назад получили президентский грант, 250 тысяч, на которые сделали ремонт, обновили экспозицию, купили кой-какую технику. С тех пор - ничего. Может, судьба такая у Венедикта Ерофеева - нищета? И при жизни, и посмертная. Обычно гениев мы любим после смерти. А этому и такой любви почти не досталось.
Евгений Шталь трогательно повествует, что на Кунцевском кладбище, где похоронен его кумир, «соседи» хорошие: Варлам Шаламов, Евгений Мартынов... Демонстрирует деревянную скульптуру - портрет Андрея Синявского работы Дмитрия Крымова. Это премия, которой Ерофеева посмертно наградила «Новая газета». С замечательной формулировкой «За творческое поведение и благородство в литературе».
Азбука эпохи
Со стены на нас глядит портрет писателя работы местной художницы. Под ним - плакат, выпущенный к его 60-летию: бутылки знаменитых коктейлей и ниже - их рецепты. «Ханаанский бальзам», «Сучий потрох», «Дух Женевы», «Первый поцелуй». И та самая «Слеза комсомолки».
Другая стена оформлена на мотив плаката «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (художественная концепция музея принадлежит кировчанину Дмитрию Новицкому). Плакат словно разрезан на фрагменты, так что надпись читается не сразу. Шталь признается: молодые посетители разобрать ее не могут - узнавание не срабатывает. В этом смысле ерофеевский музей для них еще и азбука эпохи.
Мой собеседник показывает старые снимки, с которых глядят живые свидетели ерофеевской судьбы: учитель физики Вера Селяева, литературы Софья Неустроева (она же Софья Соломоновна Гордо в эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика»). Валентина Устименкова - одноклассница будущего писателя, ребята из лагерной смены в Палкиной Губе под Кандалакшей, куда детдомовцев отвозили на лето. К слову, в Кандалакше Венедикт Ерофеев и на свет появился - рожать туда привезли его мать из карельской Чупы.
Дом Ерофеевых в Чупе тоже сохранился, Евгений Шталь в нем бывал. Рассказывает: невестка писателя хочет создать музей в Петушках, куда тот часто приезжал из Москвы, где работал кабельщиком. А под Петушками, в Караваеве, примерно в часе езды на тряском автобусе, жили тогдашняя жена с ребенком. Тем самым, кому суждено было войти в мировую литературу в образе «младенца, который знает букву Ю».
Появится ли там музей и каким он будет, неизвестно. А вот то, что живой и настоящий кировский музей должен развиваться и работать, бесспорно. Что нужно? Внимание. Деньги, как без них. Интерес. Дефицита посетителей-то нет и сейчас, тем более вход свободный. Вот только приезжают они исключительно в разгар горнолыжного сезона. Туристы-спортсмены попутно заглядывают посмотреть на местную диковинку. Не более того. Между тем имя Ерофеева - сокровище, которое может и людей в область привлечь, и культурную и научную жизнь оживить - было бы желание.
Евгений Шталь, далекий от уловок музейного маркетинга, как истинный ученый пока что готовит очередную книгу. Не надеясь, впрочем, на скорую публикацию. Составляет литературный атлас Хибин: собирает сведения о всех, кто когда-либо писал о его крае. Говорит, уже нашел 900 персоналий за 178 лет, начиная с 1835 года, к которому относится первое упоминание о Хибинах в «Горном журнале». Он убежден, рано или поздно труд будет востребован. Как дождется своего исследователя в России и его любимый Венедикт Ерофеев. Все же в школьную хрестоматию вошел. Правда, последние предложения Общественной палаты вычеркнуть из курса литературы Пелевина и Улицкую как «аморальных и чуждых» тревожат. Если пойдет такое дело, точно не сдобровать «Ханаанскому бальзаму»...
Напоследок хранитель показывает мне книгу отзывов посетителей. Первым в ней расписался сын писателя, потом - издатели, актеры, филологи, с ее страниц звучит французский, немецкий, японский, иврит. Последняя запись оставлена безвестной туристкой. Она проста: «Обещаю прочитать «Москва - Петушки».
