Ирина - одна из лучших петербургских театральных актрис, в кино снимается не так часто, но почти всегда «метко». «Чудо с косичками», «О бедном гусаре замолвите слово», «Сказ о том, как царь Петр арапа женил», «Трое в лодке, не считая собаки». Потеряв любимого мужа и замечательного партнера по сцене Анатолия Равиковича, Ирина Степановна постепенно пришла в себя и сейчас по-прежнему много и интересно работает, радуя своих поклонников.
- Был ли в жизни момент, когда вы проснулись знаменитой: вышли на улицу и понимаете - все, невозможно пройти, вы любимы, популярны? Или все пришло постепенно, со временем?
- Я и сейчас могу спокойно ходить, что и делаю. Понимаете, такими, как вы это описываете, становятся люди, как правило, с особыми физическими данными. Допустим, родился кто-нибудь маленьким, его увидели в кино. Выйди этот человек на улицу, сразу будет узнаваем. Думаю, на Алису Фрейндлих после съемок «Служебного романа» вряд ли кто-то стал кидаться, ведь в жизни она совершенно иначе выглядит, нежели в кадре. Уже потом ее стали чаще узнавать, популярность приходит со временем… Если Сергея Мигицко видят на улице, сразу узнают. И это не потому, лучше артист или хуже, просто у него такие определенные внешние данные.
- Как у «вечного Д’Артаньяна» - любимца женщин Михаила Боярского?
- А вот и нет. Расскажу историю. Были у нас как-то гастроли с Театром Ленсовета в Перми или Архангельске, а Боярский на тот момент уже снялся в фильме «Мама», еще каких-то… Вышли мы всей толпой погулять днем, перед спектаклем, идем, идем, и что-то непонятное происходит. Миша говорит: «Подождите, я сейчас вернусь!», возвращается уже в шляпе. А на улице - лето, жара… Вот тогда его и начали все узнавать! Видимо, ему было дискомфортно, что никто не узнает. Надел шляпу - и все! Сейчас уже, конечно, прошло столько лет, но тогда, тридцать лет назад, даже Мишу Боярского не сразу окружали поклонники. Поэтому уличная узнаваемость не имеет никакого значения.
- Вы работали со многими режиссерами, в частности, с Эльдаром Рязановым в фильме «О бедном гусаре замолвите слово». Расскажите, как вам работалось на одной площадке с таким мэтром?
- С Рязановым было очень легко, ведь он все-таки снимал чаще всего по своим пьесам. Предшественником «Служебного романа» был спектакль «Сослуживцы», таким же образом снята и «Ирония судьбы»… И в кадре у него в основном театральные артисты. Кино Рязанова, можно сказать, - спектакли, заснятые на пленку: когда-то они жили на сцене, а потом перенеслись на экран. И в этой стилистике надо уметь работать. Когда я снималась у Рязанова в 1980-м, мне было всего 22 года, но даже на тот момент была опытной артисткой, работавшей в театре. Что-то уже сама предлагала режиссеру, и было легко, хорошо.
Есть и такие режиссеры, как Андрей Тарковский, для которого архиважен видеоряд. Артист должен подходить типажно, быть управляемым: здесь стой, там задумайся, сделай то, это… Все остальное организуется с помощью символов и знаков.
- Что вас больше раскрывает - театр или кино?
- Конечно, театр. Я с самого начала отдала ему предпочтение и никогда об этом не пожалела.
- Расскажите о ваших любимых работах.
- «Спешите делать добро» - моя первая роль в Театре имени Ленсовета, которую я сама сделала профессионально, по-настоящему. Когда пьеса появилась, стали репетировать одновременно, но, понимаете, Москва - это Москва, она на виду, Ленинград тогда считался провинцией. Премьера у нас была раньше, чем в Москве. Там мою героиню играла Неелова, и я вдруг увидела, что она играет с гребешком. А это я придумала… И многие вещи подобные стали проступать потом.
- По какому принципу обычно готовитесь к роли?
- Когда репетирую, никого не подпускаю, ничьих советов не слушаю, это только мое с режиссером, никто со стороны пусть даже не пытается что-то сказать. Потом уже, когда играешь на публике, сам делаешь корректировку. Опять же, когда Равикович был, мог посоветовать что-то уже со стороны: вот здесь лучше это сделать, а здесь - не так, а так. Минимум каких-то правил, когда роль уже сделана.
- Почему вы с Равиковичем ушли из Театра Ленсовета?
- Да, ушли, работы было уже мало, все становилось плохо. В свое время Игорь Петрович Владимиров отдал предпочтение своим студентам, да и вообще существует мнение (то ли Станиславский это сказал, то ли еще кто-то), что у театра, как у любого живого организма, есть свой век: двадцать или семнадцать лет. И эти семнадцать лет закончились в эпоху Игоря Петровича. В конце прошлого года был юбилей - восемьдесят лет Театру Ленсовета, я на нем была и лишний раз убедилась, что время прошло. Конечно, кому хочется признаться, что ты состарился и надо подготовить себе смену, чтобы люди пришли? Они ревнуют, как любой правитель, никого не пускают: театр - моя вотчина, государство.
И Владимиров, когда всех собрал, сказал: «Я знаю, почему здесь такая точка зрения. На самом деле я разгадал секрет: все дело в том, что умирает идея, а если родить новую идею, театр по-новому возродится». И он решил, что его новая идея будет опять для студентов, которые запросто заменят Алису Фрейндлих, Анатолия Равиковича, Леонида Дьячкова… Под его руководством будет новый театр! Видимо, он ошибался и заблуждался, а время шло, ставил он мало - один спектакль в год, постановки были все хуже и хуже… Артистов в труппе много, берутся пьесы, а там тебе роли нет, но все хотят работать, особенно, когда приобретен какой-то опыт. Я уже говорю не о себе, а о муже, с которым ситуация была просто обидная: они вместе строили театр, создавая его, принесли ему славу… И ему тоже за пятьдесят - разве это возраст для мужчины, когда артист в полной силе? Меня Владимиров предупредил, что буду девочек играть лет до сорока, минимум… А мне это интересно? Короче, это все уже отравляло жизнь, и надо было спасаться.
- И в Театре комедии получилась реализация?
- Моментально! Там нас просто ждали. Особенно Равиковича, потому что начали репетировать «Зойкину квартиру». Они ее год мурыжили, и ничего не получалось, на роль Аметистова был назначен очень хороший артист, но совершенно не подходящий для этой истории. Когда пришел Равик, они с Эрой Зиганшиной вдвоем сделали спектакль, в который я ввелась через полгода, и потом еще семнадцать лет играла.
Недавно была членом жюри на фестивале в Благовещенске, и на закрытии за кулисами подошел какой-то высокий парень, певший на сцене, а я не знала, кто он, телевизор последнее время вообще не смотрю. Он представился и говорит: «Я вас знаю, потому что видел «Зойкину квартиру» несчетное количество раз, мы ходили с женой. Почему нет сейчас вашего спектакля, будет ли он еще? Нельзя ли его восстановить? Как жалко…» Оказывается, это был певец, известный баритон Методие Бужор, подошедший с большими комплиментами, самыми невероятными, и мне это, конечно, было очень приятно.
Возвращаясь к театру: там сразу на меня навалился огромный ворох работы всякой - и «Принцесса в тени», и «Двенадцатая ночь» Шекспира, и «Макс Фрид. Биография» - моя любимая на тот момент пьеса, уже упомянутая «Зойкина квартира»… Боже мой, сколько всего было!
- Тогда же и в кино у вас, как говорится, пошло-поехало!
- Кино и спектакли… Я никогда, ни на одну минуту не пожалела, что ушла.
