Он - классик советской литературы. Не самый известный широкому читателю (такова уж особенность России: у нас, чтобы писателя знали, нужно быть великим, да и таких немало - всех навскидку и не припомнишь), но в профессиональных кругах и почитаемый, и любимый. Да что говорить, Семен Шуртаков - автор тридцати книг, общий тираж которых около четырех миллионов экземпляров. Лауреат множества премий, в том числе Государственной премии РСФСР.
После Великой Отечественной главстаршина ТОФа Семен Шуртаков в Литературном институте имени Горького учился в семинаре Константина Паустовского - вместе с Юрием Бондаревым, Юлией Друниной, Евгением Винокуровым, Григорием Баклановым, Владимиром Карповым (тем самым, разведчиком и Героем, автором «Взять живым!» и «Генералиссимуса»), Владимиром Тендряковым, Константином Ваншенкиным. Первый послевоенный набор! Сплошь будущие классики. Дружил с Владимиром Солоухиным, с которым все пять студенческих лет сидел в аудиториях за одним столом.
С нашим Кольским краем, с Мурманском Шуртаков был связан крепко, возможно, более тесно, чем кто-либо иной из писателей обеих столиц. Именно он открыл будущего прозаика, а тогда, когда они впервые встретились, начинающего поэта Виталия Маслова.
- Мы познакомились с Виталием в 1960-м, - вдумчиво, тщательно подбирая слова, рассказывал мне лет десять назад Семен Иванович, - если не на краю света, то уж определенно на краю земли, в бухте Тикси. Меня занесло туда задание московского журнала, заинтересовавшегося, как идет прирастание России Сибирью, а Виталий там работал радистом на гидрографическом судне с поэтическим названием «Иней». На другой день он вместе со своим товарищем Иваном Жилиным пришел ко мне в гостиницу. Иван и в том, как ведет себя, и в стихах - весь нараспашку. Иное дело Виталий. Сдержан был во всем: и в слове, и в жесте. Говорил медленно: речь словно сквозь тяжелые жернова проходила, прежде чем обретала словесную форму. Но уж скажет - как припечатает.
Эта встреча продолжилась в письмах (их около двухсот - с ними еще предстоит разобраться исследователям жизни и творчества Маслова и Шуртакова), а потом и переросла в крепкую многолетнюю дружбу. Но сначала была учеба.
- Из разных точек Арктики слал мне Виталий свои сочинения, я делал их обстоятельный разбор и отсылал обратно. Наконец он стал присылать вещи, в которых не просто описывались какие-то события или жизненные факты, а изображался человек, оказавшийся в центре тех событий, его внутренний мир, его в конечном счете характер. В итоге второй, доработанный по моим замечаниям и пожеланиям вариант рассказа «Слепой в тундре» я посчитал нужным лично отнести в столичный журнал «Смена». В журнале он вышел под названием «Северная быль» в 1968 году.
Очень серьезная сторона жизни и личности Шуртакова - учительство (он и меня, кстати, успел повоспитывать, помню-помню его словесные щелч-ки-иголочки, письма - храню). Маслов - не единственный, кого он открыл. Особняком стоит читинское совещание молодых писателей 1967 года, где впервые заговорили о Валентине Распутине, который занимался там как раз в шуртаковском семинаре.
- Это серьезный был форум, - вспоминал Семен Иванович. - Участников 150 человек, руководителей семнадцати работавших тогда в Чите мастер-классов было около сотни - лучшие наши писатели того времени во главе с Леонидом Соболевым. Кстати, мы стали первыми постояльцами только что построенной новой гостиницы. Я вел семинар прозы вместе с Виктором Астафьевым и Дмитрием Гусаровым. Обсуждали строго, даже жестоко. И Распутина, конечно, помню. Уже после семинара я, редактор отдела прозы журнала «Молодая гвардия», составлял сборник лучших участников совещания. Каждый был там представлен одним рассказом. Но я, уж не знаю почему, настоял тогда, чтобы у Распутина в сборник вошли два рассказа. Он по сей день это помнит. Последнюю свою повесть он мне подписал: «Моему другу, учителю...». Хотя какой я ему «учитель» - старший товарищ, это точнее...
Шуртаков стал одним из участников первого Праздника славянской письменности и культуры, который в 1986 году прошел в Мурманске. Иначе и быть не могло! Ведь организатором этих торжеств был Виталий Маслов.
Накануне основного дня того празднества, 23 мая, в главной мурманской библиотеке прошла научно-практическая конференция, посвященная празднику. Именно там, кстати, сделан известный снимок всех участников. О том, как он появился, Семен Иванович очень любил рассказывать. Именно он тогда, увидев, что готовятся его коллеги к важному делу непродуманно, абы как, первым сказал: «Не так сели!», усадив в итоге вперед Виталия Маслова, Людмилу Пантелееву и первую саамскую поэтессу Октябрину Воронову:
- Стоп! - властно (уж откуда что взялось?!) скомандовал я фотомастеру и выставил раскрытую ладонь перед объективом. Затем стоявшую рядом с ним работницу библиотеки уже другим, любезно-извинительным тоном попросил:
- Пожалуйста, три стула!
В зале все еще стояла та самая немая тишина. А когда стулья были поставлены перед первым рядом, я с прежним строгим видом усадил упиравшегося Маслова на средний, а справа и слева от него прекрасных дам: «Теперь можно снимать!».
Разумеется, принимал участие Шуртаков и в открытии памятника Кириллу и Мефодию в Мурманске в 1990 году, а затем в Международном православном славянском ходе Мурман - Черногория, где мы и познакомились. Познакомились, но не подружились. И дело даже не в разнице в возрасте.
С ним никогда не бывало легко. Очень придирчивый, занозистый, привередливый, во всем, что касалось литературы, - предельно жесткий. Ух, как доставалось от Семена Ивановича его ученикам, в том числе моим сокурсникам в Литературном институте, где Шуртаков несколько десятилетий вел семинар прозы. Знаю об этом не понаслышке - бывал у него не раз.
Мы познакомились, когда ему было уже под восемьдесят. Но и в эти, казалось бы, преклонные годы задора мальчишеского, жажды драки (боя!) в нем оставалось в достатке. И это несмотря на солидность, разнообразные звания и лауреатства, о которых он не забывал, нет - знал себе цену, всегда.
По натуре он был публицист, яростный спорщик. Это видно и по его поздней прозе - в основном она как раз таки публицистическая, выросшая из полемики с противником - порой воображаемым, а подчас и действительным, вполне себе реальным.
И еще. Пожалуй, он не был писателем первого ряда. На мой взгляд, тот же Маслов писательски помощнее. Но всякие «ряды» - это, конечно, условность, когда есть хотя бы один настоящий рассказ. А у Семена Ивановича был далеко не один. Мои любимые его «Кузьминские сады» и «Где ночует солнышко» - это классическая, высокая русская проза, восходящая к Бунину и Шмелеву.
Он прожил очень долгую жизнь - 96 лет. Для русского писателя это редкость. Вдова Виталия Маслова рассказывала мне, как он однажды позвонил ей и с горечью, едва ли не плача в трубку, сказал: «Они все умирают и умирают... А я все живу и живу...» «Они» - это об ушедших друзьях, среди которых были уже и Виталий Маслов, и Дмитрий Балашов, и Борис Романов, и Викдан Синицын - это я только участников славянского хода Мурман - Черногория вспомнил. А всех и не назвать.
Верю, что до конца его земного срока, несмотря на возраст, в нем сохранялся тот самый мальчишеский азарт и желание жить. Свидетельство тому - реакция Шуртакова на события в Крыму и на Украине. Он одним из первых подписал открытое послание писателей к президенту со словами поддержки его действий в этой непростой ситуации. Ох уж эта вечная жажда драки, всегдашняя готовность к бою. Сдается мне, она не оставляла Семена Ивановича до его смертного часа...