Посмотрел я «Солнечный удар». Что сказать? Смотреть это можно - сделано крепко, с шиком. Да, Михалков снимать умеет, хоть порой и сбивается на откровенное пустословие, но все-таки мастер, не отнять, ремеслом владеет. Однако перед тем, как смотреть, забудьте, что это Бунин. Иван Алексеевич, думаю, здорово бы удивился, найдя в титрах свое имя. Пожалуй, даже поморщился бы недоуменно...

Когда изменяет вкус

Но сначала о хорошем. Повторюсь, на мой взгляд, кино все-таки получилось - смотрится без напряжения, с интересом, хоть и в отличие от крошечного, на три странички, бунинского «Солнечного удара» полотно вышло масштабное, трехчасовое. С точки зрения ремесла, вроде бы все на месте. Цвет великолепный, операторская работа - блестящая: в любовной истории, которая в центре картины, действительно очень много солнца, прогретого им воздуха, волжского бескрайнего приволья и простора.

Каких-то очевидных промахов с подбором актеров я не заметил. Все на своем месте и играют, в общем, достойно, хотя для большинства это едва ли не дебют в кино. Что говорить, молодежь сплошная! Исключая разве что Авангарда Леонтьева, замечательно исполнившего роль проштрафившегося факира, да и неизменного участника михалковских кинодейств Александра Адабашьяна.

Покоробили лишь совершенно дурацкие, опереточные Землячка-Залкинд и Бела Кун, но там проблема не в актерах, а в том, как решил нам представить этих двух вполне себе реальных людей режиссер. Ну не из оперетты ведь эти демоны, совсем не из оперетты! Упыри еще те, тут одними песенками да танцами дело не обошлось. Кровушки-то вдосталь попили. А у Михалкова они почти как кальмановские Бонни и Стасси или какие-нибудь Сусик и Парася...

А вот офицеры понравились - отличные, очень разные, не похожие друг на друга, им, их исполнителям, веришь. Разве что доверчивый молокосос-юнкер с его фотографическим аппаратом не слишком впечатлил. Этакий типаж растяпы-гимназиста из кассилевской Швамбрании. Думается, это было время, которое слишком быстро старило людей, какими бы молодыми они ни были. В расписании-то, как-никак, война, да еще гражданская, самая страшная.

В этом фильме, как и положено в настоящем кино, много хороших крупных планов. Актеры это испытание выдерживают достойно. В том числе и исполнитель главной мужской роли, абсолютный дебютант Мартиньш Калита. Занятно, латыш играет русского офицера. И хорошо играет! А вот с великим и могучим, очевидно, не все у молодого человека в порядке, коль озвучивал его в фильме Евгений Миронов.

Партнерша Калиты, тоже дебютантка, Виктория Соловьева, фактурная, конечно, девица-красавица, но запомнилась, пожалуй, лишь непроходимо пошлым, хлопотливым монологом над спящим любовником. Пошлость невероятная. Мне очень интересно, кто текст писал? Кто ж такой дерзкий рискнул Бунина дописывать? Впрочем, это не дерзость. Это, на мой взгляд, наглость и хамство.

К сожалению, подобных сбоев, когда авторам отказывают и такт, и вкус, не один, и не два. Чего стоит, к примеру, совершенно голливудский эпизод на пароходе, в котором над работающей паровой машиной герой вынуждает героиню сойти с ним на пристани. Почти шантажирует! Как же нужно Бунина-то не любить, чтоб такое снимать! А погоня за летящим шарфом? Опять-таки голивудщина. А детская коляска, катящаяся по ступенькам лестницы? Дорогие создатели фильма, знаем мы, что Эйзенштейн для вас не пустой звук, стоит ли об этом еще раз напоминать?

Как видим, итоги не слишком радостные, особенно если не забывать о Бунине.

В прежней России все было плохо?

С другой стороны, а как о нем забудешь? «Солнечный удар» - один из лучших бунинских рассказов. Удивительная русская проза. Вне социальных потрясений и долгих многомудрых (трехчасовых!) размышлений о судьбах Отечества. О том, как некая неведомая сила толкает совершенно незнакомых, к слову, уже не слишком молодых людей друг к другу, делает их родными. Пусть и всего на одну ночь... От бунинского «Солнечного удара» в фильме осталась разве что фабула.

Об «Окаянных днях», на которые беспрестанно ссылается создатель фильма, - мол, на основе этого дневника сделана послереволюционная часть картины о лагере в Крыму, где томятся в ожидании своей участи офицеры-белогвардейцы, - и говорить не приходится. Извините, Одесса

19-го года и Севастополь конца 20-го - слишком разные жизненные пространства, чтобы за уши, силком притягивать одно к другому.

Да и одинокий, потерявшийся в новой реальности писатель в привычном кругу богемных знакомцев - это не сотни боевых офицеров, только что вышедших из пламени братоубийственной бойни, под пулеметами победивших краснозвездных «товарищей»...

Что особенно поражает в новом михалковском кино, так это безысходность. Режиссер ведь, как показалось, своим фильмом пытается нам доказать, что революция - неизбежность, другого пути у России не было. Такая, знаете ли, уверенность в великих потрясениях - вполне в духе соцреализма. К этому выводу и офицеры его разнесчастные приходят, к этому же режиссер и зрителя пытается подвести. И виновата в происшедшем вовсе не мировая закулиса, не большевики и их тайные и явные спонсоры, а - сами русские люди.

Как так? Да очень просто! Если по Михалкову, то в той России, «которую мы потеряли» и по которой он беспрестанно и плачет, и рыдает, достойных, порядочных людей-то и не найти. Его герои - из той, прежней России, это неверная жена, офицер, не отказывающий себе в случайной связи, батюшка, требующий за то, что должен делать бесплатно, кучу денег, прощелыга-фокусник, не чистый на руку фотограф и так далее, и так далее. Смешно, но самый честный из них - будущий красный комиссар.

Не сразу такую бяку обнаруживаешь, а когда замечаешь, жутко становится: чем так Никите Сергеевичу та, великая и бескрайняя, Россия не угодила? Ну да, наверно, имелось там в достатке и жуликов, и проходимцев, но чтобы все... Неправда ведь это. Да и глупость, по-моему, несусветная.

Михалков не всегда Михалков

Напоследок все же не откажу себе в удовольствии процитировать Ивана Алексеевича - чуть-чуть, самую малость, у Михалкова вы этого не найдете при всем желании:

«Разбежавшийся пароход с мягким стуком ударился в тускло освещенную пристань, и они чуть не упали друг на друга. Над головами пролетел конец каната, потом понесло назад, и с шумом закипела вода, загремели сходни... Поручик кинулся за вещами.

Через минуту они прошли сонную конторку, вышли на глубокий, по ступицу, песок и молча сели в запыленную извозчичью пролетку. Отлогий подъем в гору, среди редких кривых фонарей, по мягкой от пыли дороге, показался бесконечным. Но вот поднялись, выехали и затрещали по мостовой, вот какая-то площадь, присутственные места, каланча, тепло и запахи ночного летнего уездного города... Извозчик остановился возле освещенного подъезда, за раскрытыми дверями которого круто поднималась старая деревянная лестница, старый, небритый лакей в розовой косоворотке и в сюртуке недовольно взял вещи и пошел на своих растоптанных ногах вперед. Вошли в большой, но страшно душный, горячо накаленный за день солнцем номер с белыми опущенными занавесками на окнах и двумя необожженными свечами на подзеркальнике, - и как только вошли и лакей затворил дверь, поручик так порывисто кинулся к ней и оба так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой...»

Пожалуй, только за это, за одно возвращение к Бунину, можно Михалкову спасибо сказать. Но каков все-таки Иван Алексеевич! Даже в совсем не художественных, событийных «Окаянных днях». «Юдофобство в городе лютое...» - про Одессу 19-го. «Каторжные гориллы» - о революционных матросах. «...наткнулся на Пушкинской: от вокзала, навстречу мне, промчался бешеный автомобиль и в нем, среди кучи товарищей, совершенно бешеный студент с винтовкой в руках: весь полет, расширенные глаза дико воззрились вперед, худ смертельно, черты лица до неправдоподобности тонки, остры, за плечами треплются концы красного башлыка...»; «вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого всегда приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов». Нет, Бунин он и в дневнике, с его конкретикой и сиюминутностью, все равно - Бунин.

А Михалков, к сожалению, даже не всегда Михалков, если, конечно, помнить о «Неоконченной пьесе для механического пианино», «Рабе любви» и «Пяти вечерах».

Фото:
Фото с сайта kinopoisk.ru
Дмитрий КОРЖОВ