(Продолжение. Начало в № 174.)

Праздник

Не терплю, ненавижу одиночество: эту свою одинокую больничную палату с одинокой больничной койкой, одинокий стул, одинокий шкаф, одинокий журнальный столик, одинокую тумбочку, одинокий пуфик и, естественно, одинокую раковину.

Все эти предметы стоят сами по себе и еще больше подчеркивают тоску одиночества. Я сижу в кресле - оно в стороне, и отсюда особо видно разрозненность палатной мебели. А может быть, это и не разрозненность, а обычный стандартный набор для больничной палаты. Ну а что ты сюда хотел: камин, панно с оленями на всю стену, широкое окно с низким подоконником?

Скажи спасибо, что на стенах свежая штукатурка, на полу свежий линолеум, современные окна вставлены. Совершенно звуконепроницаемые.

Попадаешь сюда - чего еще надо? Чисто, вовремя колют, во-

время кормят, сестрички улыбаются, врачи уважительные…

Ну а твои ощущения, переживания, настроение - это твое личное дело, и оно никого не касается. Даже врачей. Они делают все, что нужно, по современным утвержденным стандартам, а там уж твое личное дело - выздоравливать или нет. Лучше, конечно, выздороветь, тогда к тебе лучше отнесутся при выписке, не выздоровеешь - косо смотреть будут. Ну а если того - совсем обидятся…

Ну а я не люблю оставлять плохое впечатление о себе, а настроение паршивое, да и самочувствие тоже… Надо что-то делать…

Сижу в кресле, рассматриваю палату - совсем и неплохо.

В центре поставил журнальный столик, вокруг - кресло, стул, пуфик, столик покрыл бумажной салфеткой, поставил четыре разовые розовые тарелки, четыре стаканчика, бутылку минеральной воды, горсть конфет высыпал. А в центре стола - беляши, что сегодня напекла невестка Наташа. Ну и какое одиночество? Праздник! Ну, кто первый? Заходи!

До смены

Пациенты начинают ходить по коридорам после семи часов утра. Можно бы сказать, отвлекать персонал, но персонал как раз для того и поставлен, чтобы с семи утра делать процедуры, кормить завтраком, да мало ли чего еще…

Как раз к восьми часам начинают подходить врачи, подтягиваться очередная смена сестричек, санитарочек.

А поскольку городской транспорт всегда ходит с опозданием, как раз на один переезд, ну то есть понятно, да? Вместо 7.15, он прибывает на остановку в 7.30 - ну, так говорят пассажиры - то все врачи, все сестрички всегда торопятся. И вот поэтому я бы рискнул от себя дать для пациентов рекомендацию: в это время, утром, к медперсоналу с разными вопросами и заморочками лучше не приставать. Тем более сейчас начинается пятиминутка в отделении…

Начало дня

Окно моей палаты находится высоко напротив входа и въезда на территорию больницы.

С утра тут оживленно: такси, микроавтобусы, троллейбусы, просто легковые машины. Разминуться сложно и людям, не только машинам. Но постепенно волна напряжения спадает.

На территорию больницы можно попасть через два узких прохода и через широкий проезд, перетянутый веревкой.

Часть автомашин - своих, начальствующих, знакомых - легко перекатывают через опускаемый на снег в это время шнур. Часть автомашин останавливается, и пассажиры выходят из салонов и идут пешком на территории больницы.

Существует третий вариант: машина проезжает близко к бетонной стене, из окна стены высовывается рука, из машины тоже высовывается рука, руки вроде бы здороваются, веревка опускается, машина проезжает.

Рабочий день начинается…

А вечером машины чередой проезжают через лежащий на снегу шнур. Обратный путь открыт.

Вечерние передачи

Каждый вечер в больнице к двадцати часам жизнь как-то утихает, люди разбредаются по палатам…

Одна из причин была та, что в 20.00 начинались «Последние известия» и известия с Юго-Востока Украины. После этого начинались передачи с Владимиром Соловьевым, Александром Поповым, Романом Бабаяном, Сергеем Минаевым, Петром Толстым и другими политическими обозревателями.

У каждого ведущего собиралась группа оппонентов да огромная студия слушателей, и начинался спор о том, что сделано неправильно и что надо сделать правильно.

Притом складывалось такое впечатление, что с февраля 2014-го по февраль сего года эти группы оппонентов были одни и те же и только меняли площадки-студии по кругу и говорили одно и то же, вроде того:

- Как же можно убивать детей, женщин, стариков…

Или:

- Как же можно убивать женщин, стариков и детей…

Я не политик, я не военный, я не экономист. Я бывший житель Донбасса, который сейчас бомбят. Я уехал оттуда в 1965 году, и у меня там, к счастью, никого не осталось.

И вот я о чем думаю: если бы все участники всех этих передач за год собрались бы вместе и пошли ДРУЖНОЙ компанией в Киев, то наверняка до чего-нибудь бы там договорились. Мирно.

Да еще бы сала на халяву наелись…

Фуршет

Ужин в больнице заканчивается в 18 часов, санитарочки увозят посуду, закрывают буфетную, где происходит раздача по порциям.

Но столовая с титаном всю ночь открыта.

Время потихоньку идет: 19 часов, 20 часов, 21 час - все! Пора! Больше нет сил терпеть.

В центре палаты освобождается стол и на столе появляется сыр, колбаска, котлетки домашние, курица, пирожки-пирожные.

Пациенты садятся вокруг стола, и начинается неторопливое пиршество. Прямо скажем, официальное. Холодильник-то в палате стоит? Стоит! Вот как раз для таких случаев.

И темы всплывают нужные, неторопливые - нет-нет - не диетические. Это уже к концу и то не всегда, чтоб не портить удовольствие.

И что удивительно: даже бутерброд с черным хлебом и сыром - очень вкусный. Все делится

честно и поровну. И если даже кому-то чего-то нельзя, то в это время - можно.

За неторопливой беседой все запасы заканчиваются, холодильник пустеет, и завтра сестре-хозяйке можно проверять его на предмет санитарно-гигиенического состояния.

До следующего вечера.

Не все так просто

Не все в больнице так легко и просто, как я тут пишу. Это же не обычное учреждение, это БОЛЬНИЦА! От слова БОЛЬ!

Есть тяжелейшие больные, есть тяжелые, есть больные, которые с постоянным наблюдением, есть еще десяток вариантов больных, требующих спецухода. И веселого тут мало. Это боль, это трагедии, несчастье, скорбь…

Больные лежат в реанимационных палатах, в палатах интенсивной терапии, получают регулярное и необходимое лечение…

И к великому счастью, они постепенно перемещаются из реанимационных отделений в обычные палаты, потихоньку начинают двигаться по палатам, по коридорам. Жизнь восстанавливается.

Я не буду здесь упоминать о самом грустном.

Но есть ситуации, когда больные лежат совсем одни, никто их не посещает…

Хорошо, что палаты 2-4-местные, и здесь не так одиноко. А по вечерам, после девяти вечера собираются больничные фуршеты - у кого что есть. И это так сближает и сдруживает!

Свидание

На креслах в коридоре отделения мама и сын. Сын выглядит старше мамы. Мама худенькая, почерневшая. Сын - мало сказать, что полный. Между ними на кресле целлофановый пакет с провизией. Сын держит руку на пакете.

- Ну, так я пошел. У меня процедуры.

- Иди, сынок, иди…

Сын подхватил продукты и ушел в дальний конец коридора, не оглядываясь.

Мама смотрела ему вслед, пока он не исчез за поворотом…

Ночь

Ночь в больнице только кажется спокойной: лифтер дремлет в ожидании вызова.

Санитарочки домывают полы в коридорах, пробегают, улыбаясь, сестрички в свою сестринскую - чайку попить-перекусить, какая там ночь еще выдастся…

Дежурный доктор все строчит бесконечные свои истории болезни. И нет им числа и краю, разве когда на пенсию выйдет. Но сейчас ой как далеко ему думать об этом.

Замирает больница, засыпают пациенты, кто легко, кто с трудом дыша, вскидываясь через каждую минуту.

Это то, что на глазах у любопытствующего, не могущего уснуть больного, гуляющего по коридору.

А есть хирургическое отделение, торакальное отделение, травматологическое, куда поступают после тяжелых ДТП, когда по кусочку, по косточке надо сшивать тело. И когда представляешь это, то прощаешь какие-то обычно-человеческие черты характера врачей, которые в обычной жизни не простил бы.

Что может быть ценнее и выше человеческой жизни, особенно, если эта жизнь твоя… И даже если не твоя…

А утром на врачебной пятиминутке у главного врача больницы звучат доклады обыденным тоном. Происходила рядовая работа. Обычная для них, для врачей. И утром, идя по коридору больницы, я с уважением смотрю на каждого проходящего врача. Пусть и не он именно сегодня спас кому-то жизнь, но сегодня или завтра придет его очередь!

Неуют

Смотрю из окна больничной палаты на завируху, срывающуюся с крыши, на раскачивающиеся ветви рябин: гляди-ка - ягоды так и не облетают от такого ветрища! Из бетонных окошек под крышами не выглядывают голуби, ну а воробьев вообще не предполагается. В такую-то погоду совсем не хочется выходить на улицу в этот снежный неуют. А надо! Надо постепенно приучать организм к прогулкам, к морозу. Уже разрешили, уже выхожу понемножку…

А когда выйдешь на улицу - вроде и ничего, вроде все нормально: и ветер не такой уж сильный, и воробьи крошки сбирают на снегу, и возвращаться неохота в этот душный неуют палаты…

И поди разберись: и там неуют, и там неуют.

Вот приду в себя, вернусь домой, буду опять вставать в пять утра да гантели таскать, да водой ледяной обливаться - вот тогда у меня опять всегда уют будет…

А сейчас хожу, капризничаю. А что? Подумаешь, и покапризничать нельзя больному человеку. Пардон, выздоравливающему!

Вон в соседней палате сосед капризничает - да! Каждый раз у жены пол-литра просит. Вот это каприз! А у меня не каприз, так, брюзжание…

Накопления

К проходной больницы в течение выходного дня все идет и идет народ. Идет не впустую: с сумочками, сумками, баулами ну и со скромными свертками. Назад люди идут пустыми, ну, без этих вот отягощающих вещей.

Резюме: все осталось в больнице, у пациентов. И сейчас к вечеру по всем отделениям, по всем палатам слышится хруст, треск, чмок, чвак, ну, часа на полтора. Потом начнутся гигиенические процедуры, кто еще в состоянии их совершить. Потом отбой. И тишина. Хотя тишиной это назвать сложно: начинается процесс переваривания, закладывания, откладывания, перекладывания, уплотнения, завязывания - короче, процесс накопления съеденного.

Да и в городе то же самое.

А потом мы удивляемся: да откуда же все берется? Да где бы диету…

Гарнизон

Городская больница по сути военный гарнизон. Особенно ночью.

Тут свои кварталы, свои магистрали, деления, как а армии, ну не на роты и полки, а на отделения. Тут свой ночной верховный командующий и подчиненные ему по нижестоящей иерархии.

Въезд на территорию по спецсигналам или спецпропускам. Движение упорядочено. Расхлябанности нет, все мобилизовано.

Весь этот гарнизон ночью сосредоточенно работает. Идут операции: кому-то собирают кости, кому-то зашивают живот, а кому-то удаляют банальный аппендицит - и это нужно! А кому-то сшивают носы, уши.

И, видите ли, ему пришивают ухо, а оно, то есть он, владелец уха, кочевряжется и по матушке, и по батюшке… У санитарки и сестричек здоровые ухи загибаются от мата. Ага, пьяный дэтэпэшник…

Дайте мне этого героя на часок, я свяжу его, у меня есть опыт - из моей врачебной психиатрической практики. Уверяю: перед уходом все будет кланяться, кланяться, кланяться, пока из виду не пропадет…

К концу ночи начнут гаснуть окна, будут задремывать и вскидываться лифтеры, все как будто замирает…

Но начинается следующий - дневной - этап жизни городской больницы, и все начинается сначала.

Команду принимают следующие дневные верховные командующие, передается по этапу героически совершенное ночью.

И жизнь больницы - важнейшей части жизни города - п-р-о-д-о-л-ж-а-е-т-с-я!

Помните об этом!

(Окончание следует.)

Олег БУНДУР