Порой очень хочется проникнуть сквозь толщу лет на 96 лет назад и стать свидетелем официального открытия Мурманска. Чтобы увидеть, запомнить, сберечь в сердце первые минуты, первые часы, первый день жизни нового города на берегу Кольского залива. У нас такой возможности нет. А вот у человека, о котором я сейчас пишу, она была. И он ей воспользовался.
Очевидцы рассказывали мне о том величественном зрелище, которое представляет собой ход сельди у мурманских берегов. Если смотреть с высокого берега на океан, то вся поверхность воды сверкает и движется на восток: это чешуя рыбы серебрится на солнце. Затем, вслед за сельдью, движется треска; за треской - палтус; за палтусом - дельфины. Шествие величаво завершают киты, бросающие вверх фонтаны воды. А над всем этим - до горизонта - тучи чаек, то бросающихся вниз, то взлетающих к небу. Жуткая картина объединения живых существ на грешной земле...
В книгах по истории Мурманска упоминается о том, что торжество открытия краевого центра описал журналист А. Ренников. Выдержки из его отчета, переписанные от руки и перепечатанные на машинке, хранятся в Государственном архиве Мурманской области в материалах личного фонда классика кольского краеведения Ивана Федоровича Ушакова. Немногие, впрочем, знают, что Ренников - не настоящая фамилия, а псевдоним, за которым скрывался известный литератор и журналист Андрей Митрофанович Селитренников.
Вагоны сошли с рельсов
В журналистском багаже Селитренникова осталась и знаковая для нас поездка по новопостроенной Мурманской железной дороге, состоявшаяся осенью 1916 года. Поезд, которому предстояло дойти до берегов Северного Ледовитого океана, составили из пульмановских вагонов первого класса. Делегация - солидная: министр путей сообщения, вскоре ставший премьером, Трепов, морской министр адмирал Григорович, члены Государственного совета и Государственной думы, высшие представители разных ведомств. Министрам отвели салон-вагоны, остальных разместили по два человека в купе. «Петербургской печати, - вспоминал Селитренников, - оставили одно только место, которое Трепов предложил «Новому времени». Наш редактор М. Суворин решил отправить меня.
- А почему вы сами не хотите поехать, Михаил Алексеевич? - из вежливости спросил я, обрадованный перспективой побывать у берегов Ледовитого океана.
- Куда там! - пренебрежительно отвечал он. - Я человек пожилой, для моего здоровья вредны железнодорожные катастрофы».
Вот так и вышло, что корреспондент «Нового времени» А. Ренников оказался единственным журналистом-профессионалом, присутствовавшим при основании Мурманска.
Среди редких разумных мер, предпринятых нашим правительством во время войны, несомненно нужно считать постройку и открытие Мурманской железной дороги, столь важной для связи с союзниками. Правда, эту дорогу следовало бы построить раньше, перед войной; но, к сожалению, у нас обычно все умное делалось значительно позже, чем глупое. Во всяком случае с созданием мурманской дороги вышло несколько удачнее, чем с приготовлением военных припасов: пока армия оставалась боеспособной, снарядов у нее не было; а когда она развалилась, снаряды стали поступать в огромном количестве. Мурманский же путь, как никак, открылся до революции и около года приносил свою пользу.
О поездке говорить не буду, но замечу, что в полном соответствии с предсказанием Суворина вагоны однажды сошли-таки с рельсов. К счастью, обошлось без жертв. Перейду сразу к открытию Романова-на-Мурмане, ставшего конечным пунктом построенного в беспримерно короткие сроки железнодорожного пути. Сведу воедино хранящиеся в архиве фрагменты ренниковского очерка, написанного по горячим следам событий, с выдержками из опубликованных Андреем Митрофановичем уже после Второй мировой мемуаров.
Вместо кочки - городской голова
«Перед закладкой Романовска, - повествует Селитренников, - мы успели посетить и Колу, и Александровск. Александровск стоит на скалах, имеет свой маленький залив, напоминающий норвежские фьорды, и для роли «окна» (в Европу. - Д. Е.) не годится; Кола, наоборот, находится на ровном месте: но залив тут мелководен и тоже для окна не подходит. Жители ее, разумеется, были очень огорчены, что выбор не пал на их город, которым они очень гордились…
Несмотря на недовольство кольских граждан, город Романовск все же решено было закладывать на некотором расстоянии от них, к северу. На пустынном, слегка холмистом берегу залива уже стояли в разных местах заранее вбитые столбы с надписями на деревянных табличках: «Собор», «Почта и Телеграф», «Казначейство», «Городское самоуправление», «Суд» и так далее. Кроме того, маленькие столбики указывали направление улиц. На одном большом пустыре красовался телеграфный столб с заманчивым указанием «Городской сад».
Мурманск в первый день своего существования был городом, почти не имевшим прошлого и настоящего, но зато полностью устремленным в будущее.
Странным являлось присутствие здесь, в этих диких краях, поезда, залитого по вечерам электричеством. Гигантская, сверкающая четырехугольными глазами змея с шипеньем и гулом пробиралась среди лесов, извивалась между озерами и болотами, тревожа звериный покой. В начале навстречу нам выходили степенные поморы, чтобы взглянуть на редких гостей; дальше в тундре к станциям съезжались по снегу в своих нартах, запряженных оленями, лопари, с жутким любопытством рассматривая трех загадочных людей, которые правят ими из далекой столицы...
Ренников, что называется, уловил особенность момента и, проявив наклонности писателя-фантаста, попробовал представить, каким станет это место по прошествии времени. «Несомненно, - предсказывал он, - в Романове быстро возникнут многочисленные конторы по импорту и экспорту; появится в самом начале немало народу, связанного с нашей торговлей с Западом; возникнут, должно быть, заводы и склады для моторных ботов и их частей для нужд мурманских рыбопромышленников… появятся рыбокоптильные заводы, заводы для приготовления рыбных консервов; вывоз зерна, леса, ввоз английских и американских товаров - все это оживит, создаст кипучую портовую жизнь, даст городу население, средства к существованию… Да, город вырастет, поднимется из земли точно по мановению волшебника», взору явятся «радостные кресты храмов и крыши огромных строений, и порт, гудящий жизнью, пестрый флагами, многострунный высокими гордыми мачтами… Прозвучат слова дружбы и взаимного понимания, раздастся громкая русская речь, свободная, знающая цену себе». Что ж, почти так все и получилось...
Попытался Селитренников «провидеть» и повседневную городскую жизнь: «Интересное чувство, - размышляет он, - ходишь среди сосен и берез и рисуешь в воображении картины. Вот тут, где эта кочка, будет когда-нибудь сидеть городской голова с цепью на шее и звонить в колокольчик: «Прошу господ гласных (депутатов городской Думы. - Д. Е.) аккуратнее посещать заседания, иначе придется придумать меры взыскания». Здесь, где сейчас беспечно размахивают ветвями березки, между которыми выстлал землю зеленой шерстью мох, быть может, скоро вырастет гигантский отель, залитый электрическим светом, с рестораном, из которого до волн Ледовитого океана донесутся звуки оркестра, играющего матчиш; - Мне очень интересно было бы знать ваше впечатление, - сказал Трепов, любезно усадив меня в кресло и предложив чашку чая. - Надеюсь, вы не будете нас очень бранить в своих описаниях поездки.
- О, почему же бранить? - горячо возразил я.
- Наоборот - я в восторге. Столько интересного, столько необычного. Какая природа! Создание этого пути, действительно, завоевание севера. А наши инженеры, с которыми мне приходилось беседовать о постройке мостов, о прокладке пути, показали в своей работе чудеса изобретательности, настойчивости, самоотверженности…
Трепов с удовольствием слушал. Воодушевившись, я решил продолжать. Мне хотелось поддержать инженеров в глазах их министра.
И вдруг вагон подскочил. Накренился сначала на один бок, затем на другой, хрустнул всем телом. И, растерянно стуча колесами, трясясь точно в лихорадке, побежал по шпалам.
Этот сход с рельс и последовавшая за ним сумятица в поезде, к сожалению, не дали мне высказать до конца мою мысль. А на следующий день, встретив Трепова в вагоне-ресторане и увидев, что он находится в обычно сдержанно-благожелательном настроении, я подошел к нему, поздоровавшись, и хотел было в осторожной дипломатической форме оправдать строителей пути в происшедшей вчера неприятности.
- Нужно изумляться, как в такой краткий срок, на льду и на болоте наши инженеры… - начал я.
Но министр замахал руками.
- Ради Бога, не хвалите никого! - испуганно воскликнул он. - Я боюсь! Не надо! нарядная толпа туристов из Петрограда заснует внутри по длинным коридорам, собираясь наверх, на специальную «террасу северных сияний»… не удовлетворенные общественной жизнью деятели, прибывшие на полярное лето, чтобы видеть незаходящее солнце России… А вокруг отеля оживление, грохот колес мчащихся в театр на оперу экипажей, гудки автомобилей, звон трамвая и крики кондуктора, сталкивающего публику на мостовую: «Нет местов!»
Бюрократы и депутаты не могли спеться
Несмотря на то, что по старому стилю было только 21 сентября, вокруг лежал снег. Пока Андрей Митрофанович предугадывал будущее, начались торжества. На месте городского собора епископ Архангельский и Холмогорский Нафанаил совершил богослужение, затем в специальное углубление была заложена металлическая пластина с выгравированным на ней текстом о дате закладки храма и именами присутствовавших при этом высокопоставленных лиц. «Пел небольшой хор из Колы, - сообщает Ренников, - и пел бы недурно, если бы ему не подтягивали товарищи министров, директора департаментов и члены Государственной думы. Никогда не умевшие спеться бюрократы и депутаты различно истолковывали и гармонию, и мелодию песнопений». Потом «министры положили кирпичи в основание алтаря, епископ окропил место храма святой водой, сделал на бревнах надрезы топором» и, окончив «ритуал закладки», обратился к собравшимся с речью, в которой сказал, что на Севере «возникает новый светильник веры и благодати».
Еще один штрих в картину первого дня Мурманска внесло ведомственное соперничество, описанное Селитренниковым со свойственным ему юмором. «По окончании службы стали подходить к кресту, - поясняет он. - И тут встал во всю свою величину трудный вопрос: кому подходить первому и кому последнему? Кто выше - министр путей сообщения или министр военно-морской? Архангельский губернатор или директор департамента неокладных сборов? Или - кто важнее для жизни государства, сухопутные инженеры-путейцы или моряки?.. К счастью, Владыка сам разрешил этот тяжелый вопрос. Затаив недовольство против адмирала Григоровича за опрометчиво рассказанный морской анекдот (в другом месте Ренников называет анекдот «очень скользким». - Д. Е.), он решительно направился к Трепову, любезно поднес крест ему, после него высшим путейским чиновникам, а затем уже всем другим, в том числе адмиралу».
По окончании торжеств поезд двинулся в обратный путь. В Кандалакше его пассажиры пересели на «Канаду» - ледокольный пароход, ставший впоследствии знаменитым под именем «Федор Литке». На нем они благополучно доплыли до Архангельска, а затем по железной дороге вернулись в Петроград. «Как-то странно было, - замечает Селитренников, - после величавой тишины Дальнего Севера вернуться в столицу, окунуться в ее бурливую тревожную жизнь».
Вскоре после поездки Ренникова на Кольский полуостров старая Россия сгорела дотла в огне революции и Гражданской войны. Захват власти большевиками Андрей Митрофанович воспринял как катастрофу. Неудивительно, что в дальнейшем он оказался в эмиграции, где продолжал работать как журналист, прозаик, поэт, фантаст и драматург. Послевоенным его пристанищем стал дом русских инвалидов в Ницце. Умер Ренников в ноябре 1957-го и похоронен на кладбище Коканд. О том, что и в последние годы жизни он вспоминал путешествие на Север, свидетельствуют изданные им в 1954 году в Нью-Йорке мемуары «Минувшие дни», в которых есть глава под названием «Закладка города», посвященная рождению Романова-на-Мурмане.
Досье «МВ»
Конечным пунктом Мурманской железной дороги был маленький рабочий поселок на берегу Кольского залива, между городком Колой и Александровском. Здесь, на этом месте, мы должны были заложить новый город Романовск, от которого ожидали, что он впоследствии явится северным окном в Европу. Благодаря Гольфстриму судоходство отсюда мимо норвежских берегов могло происходить круглый год.
Увы, мы не предполагали тогда, что в скором времени не только это северное окно, но и то, западное, которое прорубил Великий Петр, будут оба наглухо заколоченными.
Андрей Селитренников родился в 1882 году в Кутаиси в семье присяжного поверенного, потом жил в Батуми и Тифлисе. Мечтал стать музыкантом, играл на скрипке и изучал теорию музыки. Учился в Одесском университете, где окончил сразу два (!) факультета - физико-математический и историко-филологический. Его сочинение «Система философии В. Вундта» было удостоено золотой медали. И стал бы Селитренников, вероятно, выдающимся философом, благо и при университете его оставили, и диссертация была на подходе. Но в студенческие годы увлекся журналистикой - и наука была забыта.
В 1912-м Андрей Митрофанович переехал в Петербург, где стал сотрудником, а позже и редактором отдела «Внутренние новости» одного из крупнейших изданий страны - газеты «Новое время», возглавляемой знаменитым Алексеем Сувориным, а затем его сыном Михаилом. Либеральная русская интеллигенция резко отрицательно относилась к этому изданию, считая его «черносотенным», а потому Ренникова любила широкая публика, но ненавидела либеральная пресса, и обходила критика. Помимо газетных фельетонов, рассказов и очерков Селитренников (он же Ренников) успел до революции выпустить несколько книг, среди которых фантастический роман «Разденься, человек». В нем прибытие на Землю посланца венерианской «биологической цивилизации» позволяет автору высветить язвы современного ему общества.
