На лодке был второй экипаж Евгения Ванина. Из 69 человек экипажа погибли 42, выжили 27.

Я тогда служил в 1-м ЦНИИ ВМФ. Трое суток сидели по тревоге, никто не спал, всё давали рекомендации по спасению, пытались помочь.

Бушевало там, как в мартене, горел титан. Два отсека кормовых выгорели полностью, лодка потеряла продольную остойчивость, встала «на попа» и кормой ушла на дно. Люди сыпались в ледяную воду кто в чем был.

К спасению не готовились, поэтому падали в воду в рабочей одежде и тапочках. Выжившие потом рассказывали, что холодной воды не замечали, наоборот, казалось, что она - как кипяток.

А потом весь мир обошли фотографии - горстка людей в воде цепляется за один-единственный плот. Это канадцы фотографировали: самолет прилетел, сделал фото и улетел - никакой помощи, ничего. Пока подошли наши спасатели, люди несколько часов были в ледяной воде, от переохлаждения умерли уже только в воде 16 человек.

О причинах возникновения пожара спорят до сих пор. Военно-морской флот винит промышленность в конструктивных недостатках, промышленность, конструкторы винят флот в безграмотной эксплуатации, приведшей к катастрофе уникального корабля (это была единственная лодка, погружавшаяся на глубину более тысячи метров).

Я был включен в группу, которая выясняла причины возгорания. Выяснили, что в кормовом отсеке оказался неисправен дозатор для подачи кислорода в отсек. На этой лодке стояла кислородная установка К-4 (4 кубометра кислорода в час).

Я потом спрашивал: как так случилось, что на уникальную лодку с экипажем не более 70 человек поставили такую мощную кислородную установку. Ведь то, что дозаторы у нас «залипают» то в положении «открыто», то в положении «закрыто» знали все и давно.

Так зачем же на 70 человек ставить стандартную кислородную установку, которая должна обеспечивать 160 человек.

Можно же было изготовить установку на два кубометра, это несложно и недорого.

Подводники - это тяжелые ночи, это вскакивание и вздрагивание по любому поводу, это 90 суток без сна. Это когда ты дома ночью просыпаешься в кошмаре от того, что в ванной комнате капает неплотно закрытый кран

А так - явный переизбыток кислорода. Мне тогда было отвечено, что существует же автоматика и она отрегулирует. Вот она и отрегулировала. Весь поход установка работала на пониженных параметрах, в половину от своего номинала, а тут дозатор «залипает» в открытом положении, и установка начинает усиленно нагонять в отсек кислород - она там за несколько часов справилась.

Газоанализатор может показать максимальное значение по кислороду только тридцать процентов - дальше шкалы просто нет, и определить процентное содержание можно только расчетным путем, но для этого надо знать хотя бы то время, когда отказал дозатор. А это время мы не знали.

По самым скромным расчетам получалось, что в отсеке могло быть 37 процентов и выше. При таком содержании горит не то что ветошь, одежда, масляная пленка на механизмах, горят сами механизмы, кажется, даже воздух горит.

Всего лишь нужна искра, а на лодке всегда есть чему искрить.

Пожар развивался молниеносно. Конечно, надо было стравить баллоны ВВД (воздух высокого давления) над кормой за борт. Их не стравили, синтетические прокладки по закрытому клапану «ВВД в отсек» от температуры просто испарились, и воздух стал поступать - получилась доменная печь.

Упреков в ведении борьбы за живучесть экипажу будет потом предъявлено предостаточно.

И спасательные плоты они не отдали автоматически, а пытались вытащить из отсеков, и людей на верхней палубе не одели в водолазное белье, и ИСП-60 (изолирующее снаряжение подводника) не надели. А в нем можно падать в воду и плавать по поверхности и без плотов, в которые еще и не всякий на воде влезет без тренировки.

Там, на ИСП-60, есть газовые баллончики со сжатым воздухом для поддува. Поддул, и на спине появляется прокладка из воздуха - можно плавать, все-таки какая-никакая защита от переохлаждения.

Конечно, сразу стали говорить, что второй экипаж был подготовлен хуже первого и что если б на лодке вышел первый экипаж, то ничего такого не случилось бы.

Можно говорить и об этом, и о том, что отправляли экипаж в море, как всегда, в спешке.

В конце концов все равно расплачиваются люди. Они потом сидят по горло в ледяной воде и поют «Варяга». А еще, говорят, помогает, если вспоминать лицо жены и детей.

Ужасная трагедия, и люди здесь самые надежные механизмы - они не должны отчаиваться, болеть, впадать в панику, они должны бесстрашно драться с огнем, спасать и себя, и лодку - они все это должны.

Выживших наградили. Останься в живых командир Ванин, наверное, его бы судили.

Подводники - их надо пестовать, растить-лелеять, воспитывать, тщательно отбирать, потому что человек на это все не рассчитан. Он не рассчитан на то, что будет гореть заживо один в отсеке и при этом еще и бороться за живучесть. Нужны особенные люди, их выбирают из тысяч.

Потому что человек в обычной ситуации может быть необычайно сильным физически, а вот в огонь он не идет. В огонь идет маленький, худенький и очкастый - у него будто крылья за спиной вырастают, и он знает, что ему делать, и все слушают в этот момент только его, потому что за ним надежда, это все понимают сразу, без слов.

Подводники - это тяжелые ночи, это вскакивание и вздрагивание по любому поводу, это 90 суток без сна. Это когда ты дома ночью просыпаешься в кошмаре от того, что в ванной комнате капает неплотно закрытый кран. Ты сначала бежишь в ванную, закрываешь кран, и только потом просыпаешься.

И на берегу, через десять лет, тебе снится скрежет сдавливаемого на глубине металла, и самый глубокий сон - это когда снится, что ты просто идешь по лодке, из отсека в отсек, и ты слышишь, как работают все механизмы, и ты знаешь, что они работают хорошо, и вот это знание тебя успокаивает, и ты улыбаешься во сне, потому что все-все теперь будет только хорошо.

Александр ПОКРОВСКИЙ, писатель